Литература эпохи Возрождения

Поэт потрясен силой их чувства, с глубокой скорбью он провожает взглядом неразлучных влюбленных, несущихся мимо него в пламенном адском вихре.

Данте восхищает неутомимый странник Улисс-Одиссей, призывающий своих спутников отдаться «достиженью новизны», пуститься в новые странствия. В этих словах звучит страстный дух исследований и исканий, дух приближающейся эпохи Возрождения. О высоком назначении человека говорит Одиссей:

Вы созданы не для животной доли,

Но к доблести и к знанью рождены, -

(«Ад», 26, 119-120)

Здесь слышится голос не только самого Данте, но и позднейших гуманистов.

В следующих частях («Чистилище» и «Рай»), картины загробного мира, по общему признанию, обрисованы бледнее, чем в «Аду», но они все же дают немало доказательств гуманизма поэта. В картине рая можно заметить вполне земное намерение поэта выразить мечту о таком миропорядке, который во всем противостоял бы миру алчности и насилия, предстающему в аду, нарисованном по материалам, взятым из жизни Италии.

Дышали добротою безмятежной

Взор и лицо, и он так ласков был,

Как только может быть родитель нежный.

(«Рай»,31,61-63)

Поэт нового времени дает о себе знать в Данте при изображении рая и тогда, когда он, еще в большей мере преодолевая средневековые догмы, чем при создании «Ада», помещает в рай двух добродетельных язычников (Траяна и Рифея) и намекает на пересмотр участи некоторых, находящихся в аду, в нарушении рокового «Оставь надежду»… («Рай», 19, 106-108), и устами апостола Петра осуждает папство («Рай», 27, 19-27).

Поэма Данте очень сложно построена. В каждой части – «Ад», «Чистилище» и «Рай» – тридцать три песни. Каждая часть кончается одним и тем же словом «звезды». Но язык поэмы, вмещенной в эти жесткие рамки, живой. Необыкновенно богатыми под пером Данте становятся строгие и точные строфы – терцины (трехстишья), подчиняющиеся особым законам рифмовки.

Земную жизнь, пройдя до половины,

Я очутился в сумрачном лесу,

Утратив правый путь во тьме долины.

Каков он был, о, как произнесу,

Тот дикий лес, дремучий и грозящий,

Чей давний ужас в памяти несу!

Так горек он, что смерть едва ль не слаще,

Но, благо в нем обретши навсегда,

Скажу про все, что видел в этой чаще.