Заряд воображения

Промасленные куски рыбы, оставшееся на костях мясо, налипшие рисовые зёрна, хлебные корки и целые несъеденные горбушки…

Затем перед внутренним взором поплыли совсем фантастические блюда – она краем глаза заметила их на столах посетителей «Джайны», но даже не представляла, что сумела запомнить. Однако теперь видела их так же отчётливо, как плавные контуры железной двери: высокие слоистые торты, запечённое мясо, пёстрые салаты, свежий багет с соусами, паштетами и джемом…

От слабости Яна съехала по стене и упёрлась подошвами в дверь, пришедшуюся как раз напротив.

В длину каморка оказалась меньше её роста; судя по ощущениям, пол был бетонным. Поясница заныла, а руки тут же покрылись гусиной кожей.

Яна защипнула рукав блузки – даже в темноте он слегка, едва различимо искрился. Какая прекрасная, но какая тонкая материя. Лучше бы на ней была её чёрная болоньевая куртка до колен.

Прошло ещё какое-то время, и ей слегка полегчало. Дурнота рассеялась, даже голод как будто отпустил. Яна подняла голову, затем, опираясь о стену, осторожно встала.

Комната позволяла сделать два скромных шага вперёд; Яна одолела половину этого расстояния, и ноги подкосились. На неё хлынула тёмная, горячая масса, похожая на поток кипятка, который ошпаривал кожу, забивался в уши, лез в глаза и в нос…

Она тихонько вздохнула и потеряла сознание.

***

– Яна Андреевна?

Яна ненавидела этот голос даже сквозь невнятный голодный полусон-полуобморок.

– Просыпайтесь. Господин Щуман просит вас прийти.

– Перебьётся, – едва шевеля языком, пробормотала она.

Спать было так легко; тело во сне было звонким, лёгким, не так остро нуждавшимся в тепле и пище. А здесь, наяву, к голоду прибавилась жажда: Яне показалось, что от сухости в горле выросло что-то колкое, мешающее глотать.

– Яна Андреевна, вставайте, – повторили громче. – Если вы не пойдёте сами…

Ей было всё равно. Она была так обессилена, что позабыла даже об Ирине. Кажется, её попробовали поднять, но она снова потеряла сознание.

…Запах защекотал ноздри.

Это было что-то непривычное, острое, с кисловатой ноткой, но совершенно точно это был аромат еды. Яна открыла глаза, и от яркого света брызнули слёзы.

Когда она немного проморгалась, то обнаружила, что по-прежнему полулежит в той же комнате. Но дверь открыта настежь, а в дверном проёме, хмурясь, стоит Щуман. Яна приподнялась на локте, стараясь избегать резких движений; она казалась себе куколкой из хрупких стеклянных палок: только дёрни – сломаешь.