Второй обсидиан

Джармин поправил больному одеяло; заботливо и искренне, как умеют только маленькие дети, погладил Косту по голове и отправился на балкон – рисовать свой фантастический мир: по дну его стеклянного города уже змеились невероятные дороги, а ввысь поднимались мосты.

Бала снял с самодельной плиты, докрасна раскаленной на Фиат-люксе, ковшичек с очередным спасительным зельем, рецепт которого подсказал тот самый знакомый лекарь, подсластил зелье красным диадемовым сахаром и, наполнив кружку, поднес ее Косте. Тот послушно выпил, неторопливо, маленькими глотками.

Все, вроде, как обычно. Только на сей раз огромные черные глаза мальчишки не глядели отрешенно в застывшую картину чужого мира, а горели живым огнем, непонятно откуда взявшемся в измученном теле. От внимательного взгляда Балы эта перемена не укрылась.

Так и есть: едва допив горячее варево, Коста поднялся и начал собираться.

– Ты куда?! – воскликнул Бала, опомнившись; при этом он неловко взмахнул рукой – и со стола с грохотом полетела а пол металлическая посуда.

Коста как ни в чем не бывало уже пристраивал меч на поясе.

– Я скоро вернусь, – сказал он тихо. После недели молчания странно было вновь слышать его голос.

– Тебе нельзя! – возмутился в ответ Бала и, скрестив на груди руки, заслонил собою дверь. – Не пущу!

Джармин оставил краски и с недоумением наблюдал за всем происходящим.

– Бала… дружище, – устало вздохнул Коста. – Я ждал неделю, как раньше. Ничего не проходит. Больше ждать нельзя, нужно что-то делать… Я скоро вернусь.

Здоровым. Или не вернусь вовсе.

– Ты что задумал? С собой покончить?

– Нет, не с собой, а с тем, что меня мучает. Пусти, пожалуйста.

Бала долго молчал; в его душе боролись сомнения.

– Хорошо… – сдался он наконец. – Но я иду с тобой!

К мальчишке, в одиночку покидающему город, у Алой Стражи нашлось бы множество вопросов. К мальчишке, покидающему город в компании взрослого воина, вопросов не было. Коста и Бала благополучно миновали ворота.

Пространство, развернувшееся перед глазами, огромное, чистое и зеленое, после тесного лабиринта фирасийских улочек заставило бы вздохнуть с облегчением кого угодно, но младший Оллардиан, напротив, зашелся тяжелым кашлем.

Кашель терзал его долго; припав на одно колено и прижав к груди руки, Коста терпеливо пережидал бедствие. Когда он поднялся, сипение в груди уже сопровождало каждый вдох и выдох, даже не думая исчезать.