Казахстанец

Боль появилась раньше, ещё в детстве, когда моему отравленному родительской библиотекой фантастики сознанию наяву и во сне неотступно являлась череда невиданных миров. Те миры ощутимы были очень ясно, но видимы мутно, будто сквозь пожелтевший и потрескавшийся от времени бездушный толстый пластик.

Жизнь шла своим упрямым школьно-дворовым чередом, а передо мной, бесцеремонно тесня и притупляя насущную реальность, то и дело вставали до ужаса настоящие, наполненные запахами и звуками картины: космические полёты и магические планеты, эхо великих битв и предчувствие захватывающих приключений, мифические существа, гигантские кошки, птицы с человеческими лицами, но главное – люди.

Решительные, яркие, смелые, красивые – они были иной породы, чем те, кто окружал меня (эти казались мне инфантильными и вечно уставшими). Реальность, которая находилась «по здешнюю» сторону завесы, была для меня унылой и по большей части безрадостной, хотя, справедливости ради, скажу, что детство моё не было отмечено ни одним достойным упоминания горем.

Метания эти и поиски иных миров знакомы любой мало-мальски чувствительной натуре. Но, подчиняясь неизбежному закону взросления, у психически здорового человека эти терзания отступают со временем, оставаясь разве что смешным с грустинкой воспоминанием.

У меня же эти чувства с возрастом не прошли, а наоборот – обострились. Они преобразовались: осознания параллельного существования разных миров стало мало. Моя жизнь превратилась в охоту за чудом.

Самым манящим и многообещающим источником чудес для меня оказались путешествия. Конечно, одной-двух поездок в год было невыносимо мало. Совершенно необходимым стало превратить всю свою жизнь в дорогу. Вначале это казалось невозможным. Попытки иметь «нормальную» работу и общепринятый социальный статус и при этом путешествовать сталкивались с моей откровенной неспособностью всё это совмещать. Исступление, рождённое этими противоречиями, доходило до крайности.

По ночам, когда сердце, мучимое разрывающим зовом воли, начинало стучать особенно глухо, приходилось выбегать на балкон.

Боль сжигала диафрагму и сводила мышцы груди. При взгляде в грязное марево городского неба, разбухшего от безжизненного света оранжевых фонарей, у меня не получалось больше её сдерживать. Разъедающая лава боли, бурля и нарастая, не находя во мне достаточно места, будто вырывалась наконец из солнечного сплетения и отравленной волной стекала вниз, к улице.