Во имя Абартона

Мэб фыркнула, вскрыла банку и щедро засыпала в чайник заварку, тщательно отобранные чайные листья и лепестки ромашки, немного душистых трав. Такой чай хорошо пить с медом, но этого в кабинет Мэб не приносила, боясь запачкать экспонаты и бумаги.

– Вот, – наполнив кружку, она буквально втиснула ее в судорогой сведенные руки девушки. – А теперь, объясните, пожалуйста, что случилось?

Студентка носом уткнулась в кружку, и разговорить ее, кажется, не представлялось возможным. Эншо, присев на край стола, разглядывал выставленные вдоль стен, заваленные книгами, бумагами и пакетами с неописанными артефактами шкафы.

– Профессор Эншо, раз уж вы пришли отвлекать меня от работы…

Девушка шмыгнула носом, но не произнесла ни слова.

– Видите ли, профессор Дерован… – Эншо прикусил губу. – Мисс Лили Шоу полагает, что она утратила магию.

– С чего бы это? – Мэб перевела взгляд на девушку. Та опустила голову еще ниже, вся дрожа. Постепенно до Мэб начало доходить, о чем идет речь. – О, Боже… Так, за мной.

Мэб схватила Эншо за локоть и потянула за собой в узкий коридор, оканчивающийся небольшой ротондой, пока пустующей.

Здесь она планировала однажды выставить какой-нибудь большой, красивый и опасный артефакт, огородить его цепью и показывать издалека. Ее предшественник – профессор Мехью, вредный старичок, чьи руки пропахли махоркой, – использовал это местокак курилку, и комнатка до сих пор хранила крепкий запах дешевого табака.

– Эта девочка…

Эншо кивнул.

– Да. Я нашел ее рыдающей, полностью убежденной, что, утратив невинность, она утратила также и способность колдовать, и ее непременно отчислят.

– Боже, неужели кто-то еще в это верит? Ну, кроме моей мамы! – Мэб тряхнула головой. – Ладно, я-то тут при чем? Отправьте девушку к врачу или к ректору, или…

Эншо сокрушенно и как-то неодобрительно покачал головой.

– Лили – сирота, она здесь учится благодаря королевской стипендии. Ее величество лично курирует программу, если вы не забыли.

Мэб негромко фыркнула. Такое забудешь.

О своей программе помощи талантливым сиротам и беднякам королева Шарлотта разговаривала с каждым, у кого были уши. Мама ежегодно жертвовала «на богоугодное дело нашей драгоценной правительницы», улыбалась на каждом приеме, отпускала цветистые комплименты, а потом, возвратившись в имение, обзывала королеву расточительной дурой.

– Лили еще нет восемнадцати. Ее любовнику уже девятнадцать.

– Черт.

Эншо кивнул.

– Вот тут вы совершенно правы, леди Дерован.