Любовь к словесности и жажда Бога

В нем есть постоянное стремление вперед, ведь даже когда все возрастающая жажда немного утоляется мгновениями обладания, в конце концов, они лишь обостряют ее. И все же ее плод – успокоение в Боге, ведь желание – это уже обладание, и страх в нем идет рука об?руку с?любовью. В жажде, которая здесь, на земле, и есть признак любви, христианин переживает Божественную радость, единение с прославленным Господом[70 - Mor., 10, 13; 22, 48–51; In Ezech., II, I, 18.]. «Тот, кто всей душой жаждет Бога, уже каким-то образом обладает Тем, Которого любит»[71 - In Ev.

, 30, 1.]. Любовь все соединяет, разрешает все противоречия. Quies in labore, fatigatio in requie («отдохновение в труде и утомление в?праздности»): такого рода парадоксами автор пытается выразить это упразднение антиномий. Сила любви делает духовные искания интенсивнее. Новое бремя – «бремя любви», которое сильнее бремени изменчивого мира, – влечет душу к Богу[72 - In Ev., 25, 1–2.]. «Нам подобает зависеть только от любви Божией…»[73 - In Ezech. , II, 7, 5.] Мощь любви подобна «машине», поднимающей нас вверх[74 - Mor., 6, 58.]. Душа, очерствевшая в своем эгоизме (obdurata), умягчается (emollitur)[75 - Mor., 18, 45.]; душа охладелая согревается и очищается от своей накипи[76 - In Ev., 25, 2, 10.]; возвращается к истинному центру тяжести, «обращается», делается проще[77 - In Ev., 30, 5; Mor., 10, 48; 12. 44.], чище[78 - Mor., 9, 64, 80.], свободнее[79 - Mor., 4, 71; In Ezech., I, 4, 13.]. Примиренная, она наслаждается покоем[80 - Mor. , 33, 63; 4, 58.]. Но это не значит, что она становится безразличной или бесчувственной[81 - Mor., 2, 28–29.]. Она просто примирилась с собой и с Богом; приняла свое состояние, которое теперь понимает гораздо лучше; приняла Бога, Которого ей приходится любить в ожидании; приняла свои обязанности[82 - Mor., 18, 70.]. Она растет и словно «расширяется», принося все более обильный плод в служении Богу[83 - In Ezech., II, 2, 8–15; II, 3, 8–13.].

Если видеть христианскую жизнь таким образом, то молитва присутствует повсюду.

Святой Григорий описал самые разные ее формы, в том числе наивысшие. По его убеждению, человек стремится к «безграничному свету»[84 - Mor., 10, 13.], хотя он к нему слеп[85 - Mor., 8, 49–50; In Ev., I, 1.]. Слеп по?природе, ибо мыслит этот свет в образах, неизбежно материализованных, а значит, ограниченных, тогда как Бог есть дух и?не?имеет границ. Человек непостоянен, а Предвечный неизменен.