Где не светят звезды

– Bleu d’amour.

Взгляд Тейна с любопытством скользнул в сторону Хэллхейта.

– Есть такой цвет серовато-голубого тона, – продолжил Лир, не сводя с глаз с облаков. Он пришел к выводу, что небо сегодня все же красивое. – Любители усложнять все, земляне, называют его «блё-д-амур», что переводится примерно как любовь холодного оттенка. Никогда не понимал, чем этот цвет отличается от обычной пыли асфальта или дна морской отмели после бури. А сейчас понял.

– И чем же?

– Цвет воспринимают глаза, но вот оттенок зависит от настроения: в плохом – тучи давят на грудь, а в хорошем – солнечное тепло, как надежда, просто скрывается где-то там, по ту сторону.

 – Лир наконец посмотрел на притихшего друга. – Какого цвета небо сегодня, Тейн?

Несколько растерянно тот уставился на Лира в ответ. В глазах Тейна отразилось то ли непонимание, то ли недоверие собственной догадке: как Хэллхейт смеет задавать подобный вопрос? Затем Тейн покосился на небо и отвернулся.

– Черное.

– И вчера было черным? – Лир медлил.

Тейн всегда обожал шумные компании, но вчера среди всех собравшихся был самым угрюмым. – Послушай, дружище, мы остановили войну, сделали, казалось бы, невозможное. Имеет право быть счастливыми. Думаю, и Наг не хотел бы…

Пустая кружка, разлетевшаяся вдребезги от удара об оконную раму, дала ясно понять, что никто не спрашивал мнение Хэллхейта. Окно жалобно задребезжало, но выдержало удар. Гнев исказил лицо Тейна на кротчайшую долю секунды и тут же померк.

– Вот именно.

Не хотел. – Гробовым голосом сказал он. – Все, что нам осталось, это говорить о Нагале в прошедшем времени? Он дышал и думал, и чувствовал, и сидел передо мной точно, как ты сидишь сейчас, Лир! И его больше нет. Ничего больше нет. Что бы мы ни делали, как бы ни старались, все, что имели, в итоге теряем. В чем тогда смысл бороться вообще?

– Тейн…

– Нет! Зачем существует мир, в котором все рано или поздно исчезает бесследно?

На этот раз Лир промолчал. Он не знал. Да, он тоже скучал по Нагалу, по циничным шуткам того, по его прямолинейности и упертости, порой доходившей до фанатизма.

Каким бы грубым ни казался окружающим, Наг всегда говорил лишь то, во что верил. «Ты хреновый лидер, Хэллхейт, – сказал он однажды Лиру. – Но хотя бы умеешь признавать свои ошибки».

Лир никогда не признается, что завидовал честности Нагала, но самое ужасно – никогда не признается, что врет куда чаще, чем признает свои ошибки.

И поэтому Лир молчал.