Циркач

И денег – тоже.

– Неужели он не платит? Но как вы живете? Я слышал от Миши, вы здесь два месяца.

– Выживаем кое-как. Карточки и частично продукты мы получаем в цирке. Но так мало! Кушать ведь хочется каждый день. Мы с мужем пока живем на сбережения. Но они заканчиваются. Не знаю, как дальше. Товарищ Чиж нам говорит, что первые два месяца мы как бы отрабатываем реквизит и костюмы, поэтому он не платит. Все знают: это вранье. На самом деле, думаю, ему нечем платить. Наверно, я тебя окончательно напугала? – с сожалением спросила она.

– Мне все равно некуда деваться, – вздохнул Коля.

– Как и нам с Сеней. Потому и откликнулись на приглашение. Там, в Ленинграде, твои остались?

– Только мама. Брат на фронте.

Про отца он умолчал инстинктивно, повинуясь тому же презренному порыву, который заставлял Лину закрывать Шуре рот ладошкой, когда он на людях ругал комсомольскую организацию, что ему отказала.

– Не позавидуешь тебе. Держись, – сочувственно произнесла Рита и пошла на кухню.

Коле хотелось крикнуть: «Конечно! Хочу!» Но ему пришла в голову мысль, что Рита сама много недель живет впроголодь. И ее самоотверженное предложение достойно вежливого отказа. Он замялся.

– Пойдем! – настаивала она. – Я тогда еще заметила, что ты голодный. У тебя голодные глаза. Такое теперь сразу замечаешь.

Он не позволил себя долго уговаривать. Рита и Коля тихонько пошли на кухню, где она накормила его перловой кашей с кусочком масла.

***

Утром Коля первым делом побежал на телеграф. По дороге он размышлял: стоит ли огорчать мамашу и сообщать всю правду? Но потом подумал: ей и так тяжело. Неизвестно, что с отцом, жив ли он. Каждая горькая новость может подорвать ее хрупкое здоровье. И решил молчать. Без лишних подробностей он дал телеграмму в десять слов:

«ПРИБЫЛ ЦИРК ДАЛИ ОБЩЕЖИТИЕ КАК ТАМ ВЫ ЖИВЫ ВОЛНУЮСЬ СТРАШНО».

Коля беспокоился, какой получит ответ. Да и получит ли? Ленинград бомбят. Там, на барже, он однажды испытал липкий, унизительный страх за жизнь. И не представлял, как можно жить в страхе постоянно. А сейчас к его сумбурному, нарастающему волнению присоединилась еще одно беспокойство – за собственную судьбу. У него оставалось немного денег, на месяц или полтора экономного житья.