Циркач

От мамы, наконец, пришла телеграмма, также из десяти слов:

«ОТЦУ ДЕСЯТЬ БЕЗ ПЕРЕПИСКИ МЫ ХОРОШО ИРИНА РАБОТАЕТ СПРАВИМСЯ ЛЮБЛЮ».

У Коли тряслись руки, когда он держал жалкий клочок бумаги с печатным шрифтом. Он смертельно боялся за мамашу. Слухи о Ленинграде доходили один страшнее другого. По радио передавали, что там каждый день бомбардировки, а от приезжих он слышал, что ленинградцам урежут норму хлеба, и скоро начнется настоящий голод. Коля не знал, чему верить. Но что огорчало больше всего: отец…

Раньше казалось, что нет на свете непоправимых вещей.

И каждый поступок можно переиграть. Ведь Коля только начинает жить! У него в запасе много лет и много решений. Подумаешь, ошибка! Одна промашка – не целая жизнь. Но теперь Коля шел вдоль реки, ударенный наотмашь новостью об отце, и укорял себя за то, что невозможно исправить. Нужно было говорить с ним мягче, отец бы тоже смягчился. Не сразу. Сначала помучил бы сына, поиздевался вдоволь, упражняясь в иронии, покричал, несколько дней ходил бы с суровым видом, лишил бы денежного содержания на неделю-другую. А потом точно простил бы.

Теперь же его родитель в далеком степном лагере, где никогда не получит письма от сына. «Десять лет без права переписки». Коля знал эту формулировку по старым документам отца, она встречалась в отчетах и письмах, но не касалась их семьи и потому раньше не имела такого черного смысла. Когда Коля увидит отца или сможет написать ему, утечет столько воды, что мир вокруг переменится. Неизвестно, где будут они оба.

Целых десять лет! Сколько в этой фразе отчаяния, неотвратимости и безнадежности.

Когда они ссорились, Коля ничуть не сомневался в своей правоте. Но сейчас думал: есть что-то выше собственной правоты и важнее принципов. Что-то жгло изнутри, как раскаленный уголь, выворачивало наизнанку. Он старался забить голову мыслью, что его мучает глупое чувство вины. Лишь совесть, заставляющая почитать родителя. Однако Коля в ту минуту не считал себя виноватым в их ссоре, а все-таки мучился.

Это было не чувство вины. Это была любовь к жестокому, неправому отцу, оскорбившему и растоптавшему его.

А если за Колей придут люди из Народного комиссариата, дадут ли они сказать хоть слово в свое оправдание? Петя на фронте, и офицерский китель защитит его от преследования (жаль, не от пуль – от них спасения нет). Мамашу, помимо уроков в школе, Метелин устроил в госпиталь, помогать раненым солдатам, офицерам и партизанам: ее тоже не тронут.