Черный телефон

И лучше бы он купался в фонтане и песни горланил, чем…

А Штопин тоже размяк и помутнел и поведал о том, что библиотеки теперь подвергаются реорганизации. От этого слова веяло «коллективизацией», и не только из-за фонетики. Библиотеки одного округа сливали в одну систему, что, понятное дело, ни к чему хорошему привести не могло. «Грин» вот-вот тоже сольют. Миронова тому отчаянно сопротивляется, но из компетентных источников Штопину якобы было известно, что участь ее детища решена и его «слив» – вопрос лишь времени.

Конечно, если бы строптивая Бэлла согласилась поделиться своей властью… то ее бы не тронули.

– С кем поделиться? – навострилась Арсеньева.

– С нами, – последовал невозмутимый ответ. Штопин предлагал Мироновой союз меча и орала – образно говоря, но без шуток. Чтобы «Грин» стал наполовину военно-патриотическим. Словом, день – богема, день – десантники, день – богема, день – десантники… Редактор Арсеньева впервые узнала, как можно смеяться от ужаса. Теперь в ней даже шевельнулось слабое подобие солидарности с непоколебимой Бэллой.

– Зря смеетесь, – как будто даже обиделся Штопин. – Теперь-то ей придется оказаться в клоаке, без юридического лица, под пятой бездарного руководства. Ее выживут, а клуб все равно попадет к нам.

– …Я вижу, военное ведомство положило глаз на это помещение, – усмехнулась Арсеньева.

– А вот и ошибаетесь! Ведомство тут ни при чем!

Тогда попробовала с другой стороны:

– Я удивляюсь широте ваших интересов, Семен. Если вы так преданы своему роду войск, то с чего вдруг скандинавы?

– А по-вашему, если десантник – то тупой солдафон?!

Римма Сергеевна поняла, что задела очень чувствительную и опасную струну.

Но поздно. Штопин наливал глаза кровью, а Арсеньева на молитвенной ноте заверяла его в тайной любви к его роду войск. Тем более что она и вправду ничего не имела против! Она никогда не была солидарна со своим дядей-воякой, напротив, он всегда был объектом ее ядовитых насмешек. Так что ничего личного! Она была готова признать, что под пропитанной потом тельняшкой живет и страдает тонкая, стремящаяся к совершенству душа. Если честно, она была готова признать что угодно, лишь бы Штопин оставил ее в покое. Потому что редактор Арсеньева почувствовала в нем слой черной ненависти. К чему – неясно, но эти тайны ей были ни к чему. Встретившись с таким человеком, главное – вовремя сбежать. Никакие аргументы даже самого искусного переговорщика здесь не помогут.