Любовь и прочие яды

Следующим уроком были основы артефакторики, идти недалеко, так что я собиралась не торопясь, позволяя одноклассницам прикоснуться к прекрасному и уволочь Руэду на следующее занятие.

– Хель, не зевай, упустишь такого очаровательного юношу! – Магистр Ортон подмигнула мне, выходя из аудитории.

Прекрасная идея! Вот именно этим я и займусь – упущу его по полной программе!

* * *

– Шевелись, вобла! – орал мастер Гарольт, наш седовласый тренер, заставляя нарезать очередной круг. Особо отстающих при этом он подгонял пакостными заклинаниями чесотки, которую снять могли только в лазарете, и то не сразу.

Не знаю, что на него сегодня нашло, но даже я подвыдохлась от такого преподавательского рвения, а я, между прочим, не самый обычный человек!

– А почему вобла? – поинтересовался Винсент, поравнявшись со мной.

Маг был противоестественно бодр и вообще не выказывал никаких признаков усталости. Я просипела в ответ нечто среднее между «Откуда мне знать?» и «Пойди да спроси».

– А это, говорят, имя его любимой кобылы было.

Мысль об отбросившей копыта лошади крепко засела в моей голове. Хотя бы потому, что я казалась себе близкой к ней по морально-физическим качествам.

– Разговорчики в строю! – заорал тренер. – У кого избыток воздуха в легких, может добавить себе лишний круг!

Я зашипела от желания придушить парней прямо на беговой дорожке. Кажется, Винсент почувствовал это и тоже прибавил скорость, оставляя меня наедине со своими членовредительскими фантазиями.

Обычно после пары кругов беспощадного бега мастер Гарольт проявлял жалость к убогим, и мы переходили к менее энергозатратным упражнениям. Но сегодня его явно подменили, а потому весь час тренировки мы бегали и бегали. Самые слабые падали и молили о смерти, но стимулирующая чесотка поднимала не хуже некромантов, и народ возвращался в строй.

В конце концов, когда раздался финальный свисток, все попадали, где бежали.

Я тоже не стала исключением, а потому лежала на жесткой грязи, запечатлевшей следы наших ног до морозов, и жадно хватала ртом холодный воздух. В голове была приятная звенящая тишина и бешеный ритм собственного сердца. Где-то на грани разума мелькнула мысль, что мне хотя бы заболеть не грозит, чего, конечно, нельзя сказать о других несчастных.