Иночим великанов. Апокрифы Мирадении

В центре этой круговерти завихрения мозаики в их плотски скрепленных кистях, важно располагался небольшой многоуровневый мраморный фонтан с кувшинками и редкими рыбами в каждой из трех чащ, а на пике, которого была искусно выделана небольшая фея, разводившая руки, задравши голову и крылья. За сотни лет людского правления, покрытие мозаики претерпела безжалостное выцветание, а края плит постепенно выцарапано вышелушивались. Но фонтан был не тронут, и казалось ни царапины, ни трещины на его гладком мраморе, не будет ещё тысячи лет, относительно изъедено облупившейся плитки.

Вокруг всей этой широкой площади щербинками гнездились лазейки, и небольшие буколические лавки, допустимые королем, уходя по широким улицам, в дали прижитых у стен фасадов домов, по вымощенной дороге всей обступившей крепости. Ни грязи мелких поселков, ни широких ратуш в округе широко плаца, не допускалось, отчего все напоминала не мрачное обиталище узурпатора с эшафотом или выведшего из ума седого маразматика, которых везде чувствует угрозу своему правлению, а не вполне цивильный город, растянутый на многие сотни метров к жилым укрытым поселением за стеной.

Правление Сибульта младшего, доставляла дискомфорт разве, что нелюдям, которые не допускались в столицу Майзы, и то этот эдикт не пересмотрелся лишь по настоянию Флагении, а не его собственной неприязни. Сам он остро недолюбливал только орков.

Вот Зигав и Дориль, плутали меж словно воронённых каменных стен простиравшегося по округе непреступного замка, с пристройками брезжущими флигелями лавок, с опалубкой и черепицей, под призором редких вышек дозорных.

В такую погоду с рассвирепевшим ветром все постепенно скрывались в свои глубокие ниши или отбывали к домам, не решаясь высунуть носа, убирая рассыпчатый товар, или тот, что не переносил влаги.

Вид Зигава до коликов нервировал лавочников, единодушно, как и ратников, которые звеня кольчугами, старались привлечь внимания иноземца своими язвительными подначками, исключительно сконцентрированным в русло его макияжа, или косы, но посол был непреклонен и кремнестойк ко всем осаждающим его улюлюканьям и зубоскальствам.

Он шел осанисто и, постукивая по утопленной плитке своим безупречным жезлом, на редкость вызывающее задирал голову и нос, что к слову подбешивало и самого Дориля.