Испанские страсти Скарлетт

Скарлетт пришлось принять решение за долю секунды. Не важно, как в этот день Хавьеро наконец узнает, что она ждет от него ребенка. Но главное, чтобы он услышал это от нее.

Когда мать Хавьеро собралась уходить, Скарлетт заставила себя заговорить, хотя и не успела обдумать, что скажет.

– Сеньора Родригес? Это я, Скарлетт, – произнесла она с дрожью в голосе.

Шаги Паломы замерли, и она произнесла с осторожным удивлением:

– Да?

– Хавьеро ждет вас в коридоре?

– Да, ждет.

– Я хотела бы поговорить с ним.

Наедине. В… гм… здесь.

Двигаться, чтобы открыть дверь, было неловко, учитывая большой живот. Скарлетт протиснулась в дверь кабинки и увидела, как взгляд Паломы упал на ее живот.

Ее глаза чуть не вылезли из орбит.

– Мне нужно поговорить с ним, – повторила Скарлетт, когда очередная схватка стихла, позволив воздуху наполнить ее легкие.

Хавьеро Родригес не был готов к появлению на публике, ни физически, ни морально.

Перед отъездом из Мадрида он принял душ, но был небрит, и волосы его нуждались в парикмахере.

Он отбросил светские условности, что было на него не похоже.

Большую часть своих тридцати трех лет он страстно стремился восстановить репутацию семейной династии по линии матери и преуспел в этом, став доминирующей фигурой в сфере глобальных финансовых рынков и одним из самых завидных холостяков в мире.

Несмотря на все это, чувство удовлетворения ускользало от него. Хавьеро привык воспринимать смутное недовольство как обычную жизнь. Счастье – всего лишь сказка, это понимал любой, имеющий в голове мозги.

Он испытал тяготы финансовых проблем и горечь бессилия. У него был отец, который унижал его и злоупотреблял его доверием. Тот, кто даже не предложил лопату, чтобы помочь ему выбраться из ямы, в которую он угодил. Хавьеро пережил горе, когда дедушка, которого он боготворил, скончался. Все это научило его, что скука – лучшее, на что можно надеяться.

Однако усталость от мирской суеты была роскошью, которой он больше не наслаждался. Несколько недель назад Хавьеро чуть не погиб.

Он потерял глаз и остался со шрамами, изуродовавшими его навсегда. И теперь выглядел и чувствовал себя чудовищем.

Когда он в отчаянии провел рукой по волосам, кончики его пальцев рефлекторно отдернулись от нежной линии, где его снятый скальп был пришит обратно.

Он не должен навязывать свое ужасное «я» безответным администраторам и ничего не подозревающим официантам. Это было жестоко.

Однако его мать нуждалась в поддержке.