Кваки против слепой старухи

Ей надо было помогать готовить стол для гостей и теперь, больше её не ревнуя, я относился к тому, что она свято исполняла свои обязанности в анклаве, с достойным её уважением.

Пей, пока пьётся, люби, пока любится, живи Кваки.

Стрельба началась совершенно неожиданно. Вначале я услышал топот, потом кто-то дико закричал – и началось. Грохот выстрелов выбил меня из блаженного состояния мечтательного покоя. Что-то случилось. Видно, встреча гостей пошла совсем не так, как рассчитывали журавли. Тревога за жизнь Лили заставила, помогла мне очень даже бодро, для того состояния, в котором прибыл мой организм, встать с койки.

Когда я сумел преодолеть половину расстояния, дверь распахнулась и в комнату вбежала растрёпанная Лиля.

– Что происходит? – выстрелы продолжали греметь, и я с волнением осматривал Лилю. Вдруг её ранили?

– Скорее пошли.

– Куда? – не понял я.

– Потом, милый, всё потом.

И я пошёл. Ну, если быть точным, она потащила меня, взвалила мою похудевшую тушку себе на плечи и понесла, мне оставалось только от пола загипсованными копытами отталкиваться.

Мы шли по коридору, петляли, спускались два раза вниз по железным лестницам, уходя вглубь бункера, пока не вошли в просторное помещение последнего уровня, забитое старой аппаратурой военного назначения – бывший командный пункт. Лиля отвела меня за большой экран, заставила лечь и завалила меня каким-то провонявшим мышиным помётом тряпьём.

– Тише, любимый, жди меня здесь. Не шевелись и ничего не предпринимай, чтобы ты не увидел.

– А…?

– К нам пришли плохие люди. Папа ошибся. Лежи тихо, и я обязательно за тобой вернусь.

Но Лиля не вернулась. Сплошной шум пальбы, долетавший до моих ушей эхом с верхних этажей, начал стихать, прерываться, чтобы опять неожиданно взорваться громоподобной дробью где-то уже совсем близко. А потом в аппаратную, пятясь задом, закатились четверо Журавлей. Я выглядывал из своего убежища и сквозь прореху в старом солдатском бушлате, и через щель между экраном и столом видел, как Журавли по команде старшего вскинули к плечам карабины и открыли огонь, целя в темноту дверного проёма.

Когда их командир поднял руку и встал в пол-оборота, я узнал в нём Мирона Григорьевича. Я хотел вылезти и крикнуть, что я здесь, но тут тьма огрызнулась огнём вспышек и трое Журавлей, стоявших рядом с полковником, пали. В дверной проём полезли оскаленные, разбойничьи, разгорячённые боем, фиолетово-красные рожи.