Колодцы Маннергейма

Полкармана на нитке болтается.

Злой командует:

– Давайте выводите его.

Костян с Сергеем ставят деда на ноги и, придерживая, выводят из «штаба». Успокоившийся было в тесном замкнутом пространстве, на улице тот начинает проявлять признаки беспокойства – поскуливать, судорожно вертеть головой, озираясь по сторонам. Боится, понимает Сергей. Того, что загнало его под железнодорожные вагоны?

– Слышь, ты кто такой? – неожиданно обращается к старику Раздобревший.

Тот даже не смотрит на него.

– Я пытался с ним разговаривать, – произносит Сергей, – но он как каменный…

– Назад посадим? – спрашивает у напарника Раздобревший. – Не перепачкает он нам там все?

– А ты его в багажнике везти собрался? – огрызается Злой.

– Не, ну хотя бы подстелить что-нибудь…

Словно загипнотизированный мутным глазом луны, старик замолкает, позволяя охранникам вывести себя за ворота, к полицейскому «форду». Раздобревший открывает перед ним дверь. Девятиэтажный, шепотом все поминая бабушку на фронте, помогает деду устроиться на заднем сиденье.

Лохмотья, в которые превратились его попугаистая гавайка и штаны из коричневого вельвета, не скрывают выцветшие синюшные наколки на руках-ногах.

Костян оборачивается к полицейским:

– Это, парни… Куда вы его?

– Тут «скорая помощь» рядом, на Костюхе, – отвечает Злой, – пусть проверят его на всякий случай, узнают, какой группы кровь на нем, его-не его, а потом посмотрим.

– Может, по наколкам его пробить? – предлагает Девятиэтажный.

 – Похоже, он зэк бывший. Вон, перстни на пальцах…

– Без вас разберемся, – говорит Раздобревший, который из тех копов, что испытывают превосходство над обывателями, а уж тем более – над всякими недоделками вроде охранников.

Он оглядывается вокруг, цепляется взглядом за шрам на левой щеке Сергея.

– Мужики, а что за помойку вы тут стережете?

Сергей мысленно соглашается с Раздобревшим. Пустыри, разбитые дороги, приземистые гаражи, напоминающие загнанные на запасные пути вагоны.

Бетонные заборы с ребристыми выступами, делающие плиты похожими на окаменевшую шкуру доисторических рептилий. Наваленные кучи грунта и мусора, словно вспухшие в паху города лимфоузлы. Листки объявлений с женскими именами и телефонами. Подпирающая небо труба, как поднятый в предостережении указательный палец. Или средний – и не в предостережении. Все ржавое, пыльное, замурзанное.