Последний рассвет Тарайи

– Это каращеи из рода дарбов, – продолжая смотреть в одну точку, ответил Зор

– Кто? – не понял Качудай.

– Они, – кивнул гариец на трупы.

– Черные бекеты – каращеи?! – недоверчиво переспросил сирх, прищурившись.

– Да, это дарбы, есть ещё адивьи и варры. Адивьи – они, как жрецы ваши, войной не ходят, лишь жатву собирают, а вот одного варра я уже встречал и он не ровня дарбам. Понимаешь, сирх?! – Зор пристально посмотрел в глаза Качудаю, надеясь в отблесках темных зрачков увидеть то самое понимание грядущего, но кроме растерянности там ничего не было.

– Сказывают у нас стих один. Еще со времен льда большого тот стих поётся, что бекеты черные придут, коих дарбами кличешь. Тогда мир от моря до моря погибнет, – вещал Качудай полушепотом, указывая в небо перстом, с благоговением, будто старец со сказом – чумазый, в изношенной засаленной одежде из дубленых кож, сам заросший беспорядочной щетиной, – Но мы – сирхи, под крылом Гаруды, границ не ведающего! Нам бы слово нести жрецам великим о бекетах.

Воинов лучших выставит Сарихафат степной.

– Уймись, сирх! – оборвал его резко Зор.

Он поднялся и одного за другим оттащил тела дарбов к обвалу. Уложив их вместе с двумя степняками в одну яму, засыпал землей, бросил беглый взгляд на образовавшийся холм и поспешил прочь.

Степняк в это время начал гоняться за дарбовскими лошадями, но вороные оказались очень строптивы, и будто поняв, что родных наездников ждать не стоит, покружили немного и неторопливой трусцой скрылись, перемахнув ближайший холм.

– Урус-Зор, я долг тебе кровью данный верну, ты верь Качудаю, зла не держи! Постой, Зор! – кричал степняк вдогонку, поспешив следом, так и не сумев поймать себе коня, от чего был расстроен, потому как не был привычен к пешим переходам, проведя всю жизнь в седле.

Зор не гнал сирха от себя. Во всяком случае, врага он в нём уже не видел, да признаться честно – не видел никогда, а не только сейчас.

Он вообще никогда в своей жизни не испытывал чувства ненависти или злобы до недавнего момента, пока не появились каращеи. Теперь же новые обретенные ощущения будто придавливали разум, огрубляя его, прерывая путь высшей энергии, которой он всегда мог касаться: всё прежнее таяло, растворяясь в странных чуждых ощущениях – навязанных, наспех слепленных из грубой материи и по принуждению обретённых, от которых нельзя было отказаться.