Ослиная Шура

 – Или ждать твоих ценных указаний?

– Да! Именно ждать указаний, – Гиляров поднял указательный палец вверх. – Ты давно уже безумно нравишься писателю Сибирцеву.

– Ах, это тот самый подлец, – вспомнила Шура. – Ты показывал мне его в ЦДЛ.

– Да? Показывал? – Алексей поднял мутные глаза на девушку. – Отлично, что показывал. Но он никакой не подлец! Он очень уважаемый писатель!

– Насколько уважаемый?

– Ты это поймёшь когда переспишь с ним!

– Оказывается ты ещё и сводничаешь? – Шура брезгливо скривила губы.

 – Зарабатываешь себе статус писателя?

– Александра!! – повысил голос Гиляров. – Я тебя никогда ни о чём не просил. А тут – надо! Понимаешь? Он хочет именно тебя.

– А сам ты не желаешь снять штаны и заменить меня? Он не откажется. Да и тебе понравится.

– Я говорю, что Сибирцев тебя хочет! И он получит то, что желает! Я прав! – и Гиляров подтвердил свою правоту веским аргументом удара в левый глаз Шурочки. Потом преспокойно рухнул на кровать, деревянные ножки которой тут же подломились.

Шура, кляня себя, дурёху, на чём свет стоит, отправилась рыдать в ванную.

Девушку ударили по лицу первый раз в жизни! Это было до того обидно, унизительно, стыдно, что Шурочке ужасно захотелось взять на кухне здоровенный столовый ножик и всадить в храпящую задницу неблаговерного. Или пойти, привести Марину Суслову, его паспортную жену, и вежливо попросить забрать хулигана, пока за ним не приехали из вытрезвителя.

Выйти из себяжалейного состояния она смогла с большим трудом, услышав, как в прихожей заливается телефон.

Звонил Герман. Надрывный, прерывистый голос Шурочки был великолепной иллюстрацией происходящего. Поэтому Агеев ничего не стал выяснять, выспрашивать и успокаивать. Сказал только:

– Я сейчас приеду.

Ждать пришлось недолго. Шура успела немного прийти в себя, что позволило ей более спокойно рассказать Герману о незабываемом приключении. Тот оказался настолько тактичным и чутким, что не разразился ни утешениями, ни жизненными советами – хотя, мы до сих пор живём в стране советов, а не баранов, как любил выражаться он сам.

Несмотря на своё отнюдь не шварценеггеровское телосложение, Герман довольно легко поднял буяна со сломанной кровати и унёс в ванную. Потом потребовал краски и простыню. В голосе его было что-то, что заставляло слушаться беспрекословно. Около получаса Шура ждала, нервно курила – одну за другой – но успокоения не было.