Последыш

Так как первых трёх в шестнадцатом веке не существовало, следовательно, ваш двойник литератор. Вы же из всех остальных заметно выделяете Шекспира. Часто даже с порога читаете мне его стихи, как сегодня, например. Я угадала?

– Потрясающе! – Иннокентий Васильевич с удивлением и восхищением смотрел на свою маленькую подружку. – Вот и верь после этого в сказки про женскую логику. Это действительно он!

– А как вы это делаете? Ну… в прошлое, то есть, – на Сашиных щеках играл неяркий румянец, очевидно, вызванный похвалой её логическому мышлению.

– В прошлое? Тут нет ничего сложного, – беззаботно, как будто о чём-то обыденном, отозвался Белецкий. – Сложнее, оказавшись там, не нарушить естественный ход истории и не привести окружающую среду к серьезным физическим изменениям, что, в свою очередь, вызывало бы цепную реакцию во всех параметрах материи. Мне удалось собрать аппарат, работающий во временном измерении так же, как, допустим, в нашем трехмерном пространстве дельтаплан.

– И вы перелетаете туда? – пыталась понять Шура.

– В общем, да, но не совсем. В прошлое отправляется моё ментальное тело, моя сущность, и занимает место в физическом теле двойника, у которого в данный момент резко активизируются мыслительные и творческие процессы. Раньше это называлось «вдохновением».

– Выходит, вы были катализатором творчества самого Шекспира? – уточнила Саша.

– Даже больше, – кивнул Белецкий. – Я не знал, кто мой двойник. Ориентация была на эпоху Возрождения лишь с целью узнать поближе тот мир, самому увидеть великих мастеров древности.

Я совершенно неожиданно для себя стал Шекспиром, ни больше, ни меньше. Он тогда ещё жил в Страдфорде и, кажется, никуда не собирался уезжать. Вторгаться в подсознание другого человека безнравственно, но тогда я ничего не мог с собой поделать. Скорее всего, просто не задумывался над итогом эксперимента.

– И Шекспир уехал в Лондон? – поинтересовалась Шура.

– Да. Он познакомился там с Ричардом Бербеджем, у которого была труппа довольно небесталанных актёров.

Шекспир занял в ней достойное место.

– Но его произведения…

– Всё, что он написал – наше совместное творчество, – перебил её Иннокентий Васильевич. – Вспомни, что до сих пор никто не может толком объяснить, откуда у писателя взялся колоссальный словарный запас – примерно двадцать пять тысяч слов, когда у самых просвещённых умов эпохи было всего-то десять-двенадцать. Во всяком случае, не более.

– Это вы? – никак не могла поверить признанию Шура.