Тимур и его друзья: Гении третьего тысячелетия

В начале июня позвонил Комиссар, старый приятель главврача.

«– Через четыре месяца к тебе в отделение поступит роженица. Её ребёнок откроет дверь в мир твоей мечты. Будь готов».

Позавчера, сразу после того как Вика поступила в отделение, Буньков получил сообщение от Комиссара с подробной инструкцией, как и что делать. С этой минуты он лично контролировал её состояние. Главврач на секунду замер. Эмульсия, пройдя по игле, заполнила стеклянный резервуар шприца.

– Таня, два кубика.

В этот раз голос был мрачным и холодным.

Акушерка взяла шприц и аккуратным профессиональным движением погрузила иглу в вену правой руки лежащей без сознания молодой женщины. Жидкость смешалась с кровью, с огромной скоростью разнося по телу смертельное соединение молекул.

Спазм мышц заставили резко выгнуться.

– Очнулась! Тужься!

– Ааааа!

– Ещё! Головка вышла! Тужься!

Следующий спазм скрутил её в узел.

Эффект от дозы ядовитого концентрата не заставил себя ждать. Ударом молота давление спровоцировало множественные разрывы сосудов мозга.

Радужную оболочку глаз заливают реки эритроцитов, на зрачки опускается бордовая пелена.

В этот момент руки акушерки достают склизкий фиолетовый комок, ложа его на живот умирающей матери. Тишина…

Указательный палец врача ловко освобождает рот новорожденного от слизи.

– Уаа! Уаа! Уаа!

Эти сладкие звуки перевернули мир. Вика вдруг перестала чувствовать своё измученное тело. Время стало густым и почти остановилось.

Перед глазами летела жизнь. В застывшем мире куча последовательных короткометражных роликов, атаковали сознание.

«…Мама. Я почти не помню её. Лишь добрые, размытые черты лица, приятный тембр её голоса. Тёплые, шероховатые руки. Мама умерла незадолго до моего пятого дня рождения, не успев полностью одарить дочь всей своей материнской лаской и заботой».

«…Засаленные, мутные коридоры, спёртый запах, которым насквозь была пропитана Питерская коммуналка. Ещё ребёнком, заходя домой с улицы, первым делом я всегда бежала к пожелтевшей от времени оконной раме, заклинившей так, что оставалась маленькая щель, сквозь которую непрерывно поступал в комнату свежий воздух.

Дома дышалось тяжелее, чем во дворе, но проходило немного времени, и я постепенно привыкала к окутавшему смраду…»

«…Папа. Человек, к которому, начиная воспринимать этот мир, я была безумно привязана и любила его так, как только ребёнок может любить родного отца.