Путешествие к Арктуру

Его не считали особо мудрым, однако с ним случались периодические вспышки прозорливости и отваги, резко выделявшие его из числа соплеменников.

Мы сели лицом друг к другу, на расстоянии около двух ярдов.

– Кто из нас по кому пройдет? – спросил Слофорк. Он был спокоен, как летний день, но моей юной натуре мерещились скрытые ужасы. Я улыбнулся, однако не пожелал смириться с унижением. И потому мы немало минут просидели в доброжелательном молчании.

– Что сильнее Удовольствия? – внезапно спросил он.

Я был в том возрасте, когда желаешь, чтобы тебя сочли достойным любого вызова, а потому, скрыв изумление, вступил в беседу, словно ради нее мы и встретились.

– Боль, – ответил я, – потому что Боль заглушает Удовольствие.

– Что сильнее Боли?

Я задумался.

– Любовь. Потому что мы готовы разделить боль тех, кого любим.

– Но что сильнее Любви? – не унимался он.

– Ничто, Слофорк.

– А что есть Ничто?

– Это ты мне должен сказать.

– И скажу. Это мир Формирующего. Доброе дитя в этом мире познает удовольствие, боль и любовь – и получает награду.

Но есть и другой мир, не принадлежащий Формирующему, и там ничего этого не знают, там царит другой порядок вещей. Тот мир мы зовем Ничто – однако это не Ничто, но Нечто.

Повисла пауза.

– Я слышал, – сказал я, – что ты умеешь отращивать и убирать органы.

– Этого мне недостаточно. Каждый орган рассказывает одну и ту же историю. Я хочу слышать разные истории.

– Верно ли говорят люди, что твоя мудрость нарастает и убывает, подобно приливу?

– Верно, – ответил Слофорк.

 – Но те, от кого ты это слышал, не упомянули, что всегда путают прилив с отливом.

– Согласно моему опыту, – нравоучительно произнес я, – мудрость есть страдание.

– Может, и так, молодой человек, но ты никогда этого не испытывал – и не испытаешь. Для тебя мир продолжит носить благородную, кошмарную маску. Ты никогда не поднимешься над мистицизмом… Однако будь счастлив по-своему.

Прежде чем я успел понять, что он делает, Слофорк хладнокровно спрыгнул с тропы в бездну и понесся, набирая скорость, к долине внизу.

Взвизгнув, я рухнул на землю и зажмурился.

Я часто гадал, какое из моих глупых, инфантильных замечаний привело его к внезапному решению совершить самоубийство. Что бы это ни было, с тех пор я взял за строгое правило никогда не говорить ради собственного удовольствия, только ради помощи другим.

Наконец я пришел в Марест и четыре дня в страхе бродил по его лабиринтам.