ВАЛера

Стал выпивать не после работы, якобы расслабиться, а конкретно так забухал, и уже больше не просыхал. Даже не помню, когда я в последний раз видел его трезвым. Наверное, в тот день, когда он мотался за своими документами на работу – батю уволили за прогулы. Это было года два назад. Отец не пил полдня, и больше я его с тем вдумчивым взглядом и тихой, молчаливой скорбью не видел.

Пьют ведь как раз для этого – чтоб расхрабриться, оживиться, может, даже вытянуться, гордо расправив плечи. А все эти думы тягомотные ни к чему – я и сам их ненавижу, могут загнать в… как же говорила школьная училка… а! Депрессию.

– Валера! – раздаётся пьяный крик моего бати. Я безрадостно снимаю с себя кроссовки. – Валера, блять! – повторяет мой старик, и я иду на шум.

Когда я прохожу по узкому коридору, в ноздри мне тут же забивается дым.

В маленькой кухне сидит четверо… нет, людьми их назвать язык не повернётся. Все уже глубоко пропитые, с опухшими рожами и наполовину пустыми ртами, зато всегда занятыми либо сигой, либо бутылкой.

Маме я поклялся, что никогда не стану похожим на них, но, дав это обещание, ровно через год я попробовал своё первое пиво, а там дальше по накатанной. Один сценарий для всех и каждого. Но я-то считал, что я охуеть, какой особенный, и меня вся эта хуита не коснётся. Она просто испытывает меня, преследует в лицах близких людей и знакомых, чтобы я точно просёк, что особенный, и имел живой пример, как запускать себя не надо.

– Валер. – Глядя на меня потухшими глазами, батя ударяет кулаком по столу, и всё на нём гремит.

 – Где водка?

– Так вы ж выжрали, – отвечаю я, кивая на бутылку, что стоит на столе.

Поверх стола лежит разноцветная скатерть. Как умерла мать, так она там и лежит. Никто её ни разу не стирал. Красивая белая ткань с узорами превратилась в прожжённую пыльную тряпку, всюду виднелись следы от чашек кофе, разводы пролитых соусов, другой лабуды, крошки, кусочки пепла, экскременты пиршествовавших насекомых. Сплошная антисанитария.

– Ты чё, – выебнувшись на меня, отец пробует подскочить на ноги, но вместо этого лишь с трудом поднимается и покачивается.

Кто-то из его товарищей начинает дёргать его за руки, чтоб успокоить. Я же стою неподвижно и гляжу в пустые глаза потерянного отца. В них отражается печальный дух Муторая, как в окнах пятиэтажных домов на самой окраине посёлка – свет горит, но дома никого нет. – Метнулся и купил мне водки, – с трудом проговаривая слова, требует отец.

– Но я только вернулся.