Ошибка разбойника

Кабальеро пробормотал:

– Совращение чада духовного во время исповеди… Такое случается.

– О чём вы, сеньор?

– Ваш исповедник вам сделал ребёнка.

– Что? Как… как так можно?

– Можете мне не верить.

Девушка – точнее, молодая женщина – всхлипнула и закрыла лицо руками.

Жалость была дону Стефано совершенно несвойственна, но нелепое приключение он завершил лишённым смысла поступком.

– Есть у вас какая-нибудь знакомая, которой вы можете доверять? Если не опекунша, то хотя бы няня или кормилица.

– Кормилица… она и няней была… Сейчас она здесь кухаркой.

– Расскажите ей всё, тайно, конечно. Вот, возьмите… – он положил рядом с будущей матерью несколько золотых. – За эти деньги ваша кухарка отыщет в городе повитуху, а та найдёт способ помочь вам. Прощайте.

– Сеньор, кто вы? За кого мне молиться?

– За себя вам лучше молиться, – проворчал дон Стефано и покинул комнату тем же путём, каким явился.

Больше кабальеро не принимал участия в судьбе монастырской воспитанницы.

Он знал, что свадьба состоялась через неделю после его визита к невесте, а потом молодожён выглядел вполне довольным новоиспечённой половиной, которую вскоре увёз в своё поместье. Как жениха удалось провести и появился ли на свет зачатый безбожным обманом ребёнок, дон Стефано не интересовался. Разбойник старался не вспоминать происшествие, решив для себя: девушку, воспитанную в монастыре, он ни при каких обстоятельствах не возьмёт в жёны.

Рядом с цифрой два он написал несколько имён девиц на выданье, которых знал в Сегилье, затем, сильно нажимая на перо, перечеркнул их жирными линиями, и второй листок отправился в камин вслед за первым.

4. Камеристка

Кабальеро потребовал немного вина в изысканном хрустальном бокале, сделал первый оценивающий глоток и добавил воды. Он предпочитал растягивать всякое удовольствие, сохраняя при этом ясность ума. С полчаса, делая глоток за глотком, дон Стефано перебирал в памяти интрижки, вносившие в его жизнь приятность и разнообразие, но по большей части мимолётные и бесполезные для поиска невесты.

Наконец, осушив бокал, мужчина вывел на очередном листе крупную тройку и, плотоядно ухмыльнувшись, неплохо нарисовал силуэт обнажённого женского тела. Имя её светлости герцогини де Медина он не хотел писать даже на клочке бумаги, предназначенном для камина.

Донья Мария оказалась воистину совершенной любовницей.