Краем глаза

В замкнутом пространстве кабины ее частое дыхание гулким эхом отражалось от стен.

В предрассветные часы в коридорах седьмого этажа царила тишина. В воздухе стоял сосновый запах какого-то дезинфицирующего средства.

Целестина увидела, что дверь в палату 724 распахнута. Внутри горел свет.

Ни Фими, ни Неллы она не нашла. Лишь санитарка перестилала кровать старухи. С кровати Фими одеяло наполовину сползло на пол.

– Где моя сестра? – выдохнула Целестина.

Санитарка чуть не вскрикнула (Целестина испугала ее), выпрямилась, оторвавшись от работы.

И в этот момент чья-то рука коснулась плеча Целестины. Повернувшись, она оказалась лицом к лицу с монахиней, увидела розовые щеки и светло-синие глаза, которые с этого мига стали ассоциироваться у нее с дурными новостями.

– Я не знала, что они сумели связаться с вами. Вы очень быстро добрались сюда, дорогая, буквально за десять минут.

Со звонка Неллы Ломбарди прошло как минимум двадцать.

– Где Фими?

– Быстрее. – Монахиня повела ее по коридору к лифтам.

– Что случилось?

– Очередной гипертонический криз, – ответила монахиня, когда они уже спускались на этаж, где располагались операционные. – Несмотря на лекарства, у бедняжки резко подскочило давление. У нее начались эклампсические судороги.

– О господи!

– Сейчас она в операционной. Кесарево сечение.

Целестина ожидала, что ее отведут в комнату ожидания, но вместо этого монахиня открыла дверь предоперационной.

– Я – сестра Джозефина.

Появилась медицинская сестра в зеленом хирургическом костюме.

– Подтяните рукава свитера и как следует намыльте руки до локтей. Мыла не жалейте. Я скажу, когда хватит.

Медсестра сунула в правую руку Целестины кусок мыла. Монахиня включила воду.

– К счастью, доктор Липскомб был в больнице, когда это произошло. Только что принял очень сложные роды. Он – специалист экстра-класса.

– Как Фими? – спросила Целестина, яростно намыливая руки.

– Доктор Липскомб принял младенца десять минут тому назад. Плацента еще не удалена, – сообщила ей медсестра.

– Младенец маленький, но здоровенький. Никаких пороков развития, – добавила монахиня.

Целестина спрашивала о Фими, а ей говорили о младенце, поэтому ее тревога только возросла.

– Достаточно, – сказала медсестра, и монахиня, протянув руку, закрыла кран.