При свете луны

 – И почему я постоянно слышу это слово? Мелодраматично!

– Я произнес его впервые, – запротестовал он, – и оно не относится лично к тебе.

– Не ты. Я не говорила, что ты. Но с тем же успехом мог быть и ты. Ты мужчина.

– Что-то я тебя не понимаю.

– Разумеется, не понимаешь. Ты мужчина. Со всем своим здравым смыслом ты не можешь понять ничего такого, что не укладывается в прямую линию, как костяшки домино.

– У тебя какие-то проблемы с мужчинами? – спросил Дилан, и Джилли очень уж захотелось оплеухой стереть самодовольство, проступившее на его лице.

– Так и должно быть, милорд.

Одновременно, с одинаковым облегчением в голосе Джилли и Дилан воскликнули: «Двадцать восемь!»

На заднем сиденье, проверив все зубы и убедившись в их целости и сохранности, Шеп надел туфли, завязал шнурки и застыл в молчании.

Стрелка спидометра сдвинулась влево, несколько успокоилась и Джилли, хотя понимала, что настоящее спокойствие в ближайшее время ей может только сниться.

На скорости семьдесят миль в час, хотя он, возможно, заявил бы, что на спидометре шестьдесят восемь, Дилан нарушил затянувшуюся паузу:

– Извини.

Джилли удивилась:

– Извинить за что?

– За мой тон. Отношение. Слова. Я хочу сказать, в обычной ситуации тебе не удалось бы втянуть меня в спор.

– Я тебя никуда не втягивала.

– Нет-нет, – поправился он. – Я не про это. Ты не втягивала. Не втягивала. Я просто хочу сказать, что обычно не злюсь. Сдерживаю злость. Мне это удается. Преобразую ее в созидательную энергию.

Ей никогда не удавалось подавить свой цинизм столь же успешно, как Дилану, если он говорил правду, злость она услышала в его голосе, почувствовала в изменившемся лице, черты которого вдруг сложились в маску презрения.

– Художники, значит, не злятся?

– У нас не остается достаточного количества негативной энергии после всех этих изнасилований и убийств.

Такой ответ ей понравился.

– Извини. Мой детектор дерьма всегда зашкаливает, когда люди начинают говорить об их философии.

– Ты, конечно, права. Нет ничего более величественного, чем философия. Мне следовало сказать, что это мой modus operandi. Я не отношусь к тем озлобленным молодым художникам, которые создают полотна, полные ярости, злобы и воинствующего нигилизма.

– И что же ты рисуешь?

– Мир, какой он есть.

– Да? И каким нынче выглядит для тебя наш мир?

– Совершенным. Прекрасным. Глубоким, многослойным.