Дети палача. Месть иссушает душу

Тебя ждет долгий путь, – женщина начала подниматься к зеленой хмари в вышине зала. Она словно плыла сквозь толщу воды. – Ты всегда желанный гость в моих чертогах, мальчик… всегда… – ее поглотили зеленые сумерки, за которыми двигалось темное нечто. А до Фарамора донеслись последние слова Сэдры: – Забирай жизни… забирай жизни… забирай…

Он выбрался из провала. На небе мерцали звезды. Над лесом поднимался тонкий, окутанный бледным ореолом серп луны.

Фарамор почувствовал странное притяжение леса. Ночь манила на неведомые звериные тропы, в погруженные во мрак чащобы.

Это было новое для него ощущение – желание раскрепощенной дикости. «Сэдра изменила меня! – без сожаления подумал он. – Теперь я это чувствую!» В душе Фарамора зарождалось что-то древнее. Оно поднималось из глубин сознания, как давно утерянные воспоминания. Нечто звериное, мощное. Несмотря на ночную прохладу, Фарамора бросило в жар, жутко захотелось пить. С трудом он поборол тягу прямо сейчас броситься в лес и направился к дому Найрада.

В этот раз старик почтил Фарамора тем, что встал с лавки.

Он разогнал ладонью вьющийся из трубки дым и пристально взглянул на юношу.

– Твои волосы… они серые! – воскликнул Найрад.

Фарамор поднес к глазам прядь волос и долго смотрел, нахмурив лоб, затем произнес:

– Действительно.

На несколько мгновений в сознании вспыхнул образ черного шара с вращающейся воронкой-бездной. Лицо юноши скривилось в гримасе отвращения. Он зажмурил глаза и тряхнул головой. Образ шара исчез.

– Что с тобой случилось? – заискивающе спросил Найрад, усаживаясь обратно на лавку.

– Ничего… не помню. Я разговаривал с Сэдрой, – невнятно ответил Фарамор.

Он допил остатки воды из кувшина и начал озираться, пытаясь найти какую-нибудь отражающую поверхность, чтобы посмотреть на свои седые волосы со стороны. Найрад догадался, что ищет Фарамор.

– Сейчас, сейчас, – сказал старик и направился в спальню. Скоро вышел, держа в руке начищенную прямоугольную медную пластинку. – Узри! – ухмыльнулся он и протянул пластинку.

Фарамор посмотрел на свое отражение. Из глубин медной глади на него смотрело осунувшееся, обрамленное серыми, как мышиная шерсть, волосами лицо. В красных отблесках пламени из камина оно походило на огненную маску. В нем появилась странная строгость и острота. Глаза блестели как льдинки. Фарамор скривил тонкие губы в улыбке – ему понравилось, как он теперь выглядит. Исчезла та мальчишеская невинность, открытая простота, что была прежде в лице.