Миля дьявола

Нет никакой семьи, язвительно подумал про себя Дуайт Додсон, когда стандартная оговорка графини резанула его слух. Она осталась практически одна – муж умер, племянница тоже, иметь собственных детей обделил Господь, а все остальные были такими же членами ее семьи, как сам Дуайт, например, принцем Британии. И, несмотря на окружение, леди Уэйнрайт оставалась совершенно одинокой.

– Маркиз Рэймонд Куинси, мой близкий друг, – продолжала графиня. – Его супруга Абигэйл Куинси, а также их сын граф Альберт и дочь леди Дайанн.

При этом она указывала рукой на каждого, кого представляла. Маркиза открыто улыбнулась и вежливо кивнула в знак приветствия, Дайанн же наоборот, была копия своего отца – холодная и высокомерная. Альберт вначале посмотрел на мать, затем перевел взгляд на отца и совершенно запутался, как именно ему стоит реагировать на появление незапланированных гостей, которые к тому же желают всех опросить в связи с осквернением фамильного склепа Уэйнрайтов. Собственно, он всегда отличался нерешительностью, пребывая в поисках одобрения со стороны родителей.

Но, как правило, нарывался на раздражение своего властного отца и снисходительность со стороны матери.

– Троюродный брат моего покойного мужа Артура Руфус Додсон, его супруга Марджери и их сын Дуайт.

Юноша, услышав свое имя, едва заметно скривил прыщавое лицо. Ему претили эти светские условности и напыщенность некоторых из здесь присутствующих. Особенно ненавидел он Оуэна Палмера, который, кстати говоря, всегда вел себя совершенно естественно и непринужденно в отличие от остальных.

Может быть, за это и ненавидел в том числе?

– Мой кузен Лестер Атчесон.

– Рад знакомству, джентльмены, – с легкой отдышкой в голосе произнес он. За ужином Лестер как всегда весьма плотно поел, да еще пропустил несколько бокалов виски, что заметно осложняло дыхание наряду с его излишним весом.

– Оуэн Палмер, – нотки грусти появились в голосе графини. – Жених моей Эдит.

Доктор Аттвуд изучающе взглянул на молодого человека, чье внешнее спокойствие было заметным.

Он казался одновременно сдержан и открыт, это чувствовалось в его манере держаться, жестах и выражении лица, пожалуй, единственного здесь без какой-либо напускной демонстративности. А еще на нем был отпечаток грусти. Палмер отчего-то сразу заинтересовал сэра Валентайна.

– Хотите выпить?

– О, благодарю миледи, – ответил Аттвуд. – Не откажусь от бокала глинтвейна.