Бельведер

Изучая их манифест, я поняла: в отличие от тебя они с простым народом.

– Почто им знать, Глаша? – не позволил ей договорить Зиновий Петрович. – Ну, вот с чего они вдруг решили, что им ведомо, чего хочет весь этот огромный, разноликий народ? И кто втемяшил им в голову, что этот народ нуждается в их участии? И хуже того, в их заступничестве. Робеспьер, что ли?.. Герцен?.. Чернышевский?.. А может быть, этот сбрендивший от поэтического вдохновения Пругавин? В Архангельскую его на телеге свезли, так он и оттуда пишет свои памфлеты?

– Нет, Зина, этот человек – не Пругавин.

– Ага! – встрепенулся Зиновий Петрович. – Значит, всё-таки Чернышевский? – Проницательно сощурился: – Этот идеал-утопист, возомнивший себя великим архитектором психологического строительства рафинированного индивида. Создания человека новой формации – в нём сама добродетель, необузданное стремление к благородному творчеству и тонко обострённое чувство общественного долга как высшей степени благодеяния. И более ничего!.. Так?

– Допустим.

– Богу не удалось, Глаша! Вдумайся… Богу! А тут – тьфу!.. Какой-то Чернышевский. Скажи мне, кто же?.. Чернышевский?

– Нет.

– Так кто?

– Российский самодержец – сатрап! – резко, но всё же с дрожью сомнения в голосе выкрикнула Аглая. – Император!.. Да и вся его неизвестно кем, чем, где и как помазанная всякими повелевать семейка. Вот кто!

– За этим ли ты туда ходила? – колко усмехнулся Зиновий.

– Нет, не за этим. Но мыслью прониклась.

Сапронова вскинулась и сверкнула очами:

– Ведь мы же люди, Зина!.

. Люди!.. А правды нет нигде. Ни в ваших судах, ни в земствах. Образования народного в глубинках нет. Медицинской гигиены по деревням нет. В банях моются, дай бог, два раза на год. А всем уездным управленцам на те дела плевать, как и не замечают. Повсеместно накожные болезни, струпья, язвы, сифилис. Потухшие от безнадёги взгляды. За малейшие свободомыслия или, боже упаси, откровенные возмущения – нагайки, ссылки, каторги, тюрьмы. И люди зажаты, люди придушены. Весь простой русский народ – в стадии иступлённого вырождения. Цари слепы?.. А ведь этих, что из глубинки, уже и не поднять. Тщетны потуги, тщетны хождения…

Аглая приступилась ближе и страстно зашептала:

– Нащупать впотьмах истории хотя бы один путь ненасильственных изменений. Ну, хотя бы один, Зина. Нет же его и не видно. А посему мотивы террора народовольцев порою кажутся не такими уж и подлыми.

– Что за вздор?! – возмущённо прикрикнул на неё Ригель.