Бельведер

 – Сущий бред морфинистки!

Зло прищурился и выпалил, по-видимому, о давно наболевшем:

– Вот каким способом реакционные пропагандисты вовлекли тебя в это революционное сумасшествие? Пристрастилась к порошку?.. Предъяви руки!

Ригель грубо схватил Аглаю и, задирая рукава её платья, начал искать на венах отметины от уколов иглой медицинского шприца. Таковых, к его радости, не оказалось.

– Я обещала тебе, Зиновий, – отстраняясь, укоризненно ответила Сапронова, – что впредь дурманить себя марафетом не стану.

И обещание своё я держу. А ты нет!

Зиновий Петрович остыл, примирился. Нежно обнял Аглаю, прильнул губами к её лицу, к её каштановым прядям, понятно, что ранее, до задержания, туго сплетённым в богатую косу, но нынче растрепавшимися.

«Моя милая, наивная растрёпа», – подумалось ему. И он нежно зашептал ей:

– Ну, зачем тебе это надо? Зачем?.. Ведь мы с тобой обо всём говорили. У меня отличная послужная запись. Придёт время – подам в отставку.

Александр Фёдорович мне благоволит и обещался хлопотать, чтобы назначили солидный пенсион. Тогда мы, как и мечтали, бросим, к чертям собачьим, этот сдуревший от праздности столичный Петербург с его промозглыми, ледяными зимами и уедем в наши мягкие и милые сердцу Юрковичи.

Аглая молчала. Слёзы безо всякого сомнения глубокого раскаяния и сожаления о случившемся мелкими жемчужными бусинками покатились из её удивительно глубоких, с поволокой глаз. Вспухшие от обиды губы эмоционально поджались, и в некогда игривых уголках их еле приметно пробежала горькая судорожь.

– Я к обеду явился в квартиру на Гороховой, а тебя в ней нет, – продолжал вычитывать Ригель. – Оббегал весь Петербург, а тебя в нём нет. В лазарете – нет. На Троицком рынке – нет. А ты – тут. И что же?.. Какого чёрта? Зачем? – Зиновий Петрович неловко замялся, но всё же обозначил свой вопрос: – Зачем ты взяла из комода мой револьвер?

Аглая, не проронив ни слова, расторопно пошарила по оборкам своих длинных сатиновых юбок, вынула из потайного места яркую театральную открытку и, не оборачиваясь, резко подала Ригелю:

– Вот что я нашла в твоём комоде среди тряпья и носков.

Это что?!

Ригель искоса взглянул на улику и вопреки своему не малому общественному положению испытал некоторую лёгкую стыдливость. Если, конечно, можно так назвать тот тихий ужас, который он в себе ощутил.