Однажды в Париже

Так что пусть его светлость граф Карлайл припомнит, что из его прежних владений еще не продано и не отдано в заклад!

– Господи, сжалься надо мной и пошли мне толику денег! – сказала Люси, бросив взгляд на каминную полку, на которой в одиночестве ожидала своей участи китайская ваза, расписанная драконами и цветами, и переведя взор вправо, на распятие. – Господи, всего-то тысячу… нет, полторы… лучше две тысячи фунтов. И мне бы не пришлось унижаться перед лордом Карлайлом! А потом обо мне позаботится Фердинандо. Я с ним справлюсь, Господи… И ведь мне же еще людей моих кормить надо – прислугу, кучера, лошадей…

Распятие ответило вспыхнувшим на бронзовом колене Спасителя бликом от свечи.

И сразу скрипнула дверь.

– Что тебе, Уильямс? – спросила Люси, не оборачиваясь. Пожилая кормилица, верная и надежная, как стены Тауэра, стояла в дверях.

– К вашей милости какой-то господин. Стоит внизу, твердит, что дело важное.

– Что за господин? Мы его знаем?

– Чужой. Шляпа надвинута на самый нос, сам – в черном.

– Он что, не представился?

– Нет, миледи. Сказал, его имя для вас ничего не значит.

– Может, он письмо принес?

– Я спрашивала. Говорит, должен вас видеть.

– Ну так скажи: пускай завтра днем приходит. Сейчас не время для визитов. Во всяком случае, для визитов чужих людей…

Люси невольно улыбнулась: сколько раз старая верная Уильямс именно в такую пору приводила к ней в спальню господ, по уши закутанных в плащи! Вот и этой ночью тоже…

– Твердит, мол, очень нужно вас видеть, его к вам послали, миледи.

Дело, говорит, большой важности. Речь о немалых деньгах…

– О деньгах? Любопытно.

Люси была практически раздета – пеньюар не в счет. При мысли, что опять придется влезать в корсаж, затягивать шнуры, она поморщилась. Впрочем, не все ли равно, какой ее увидит чужой господин? Он должен понимать, что дамы, собираясь ложиться в постель, не надевают придворных туалетов.

– Помоги-ка, Уильямс, – сказала Люси и, с помощью кормилицы скинув пеньюар и набросив сорочку, споро надела пышную, отделанную кружевом, нижнюю юбку.

Затянув шнурок, Люси велела подать атласную утреннюю накидку прелестного персикового цвета. Завязав шнурки на груди, она чуть развела полы накидки – чтобы была видна ложбинка. Сделала она это неосознанно, машинально, как проделывала много раз.

– Уильямс, разбуди Джона, пусть придет, постоит в углу за дверью. Принимать неведомо кого наедине я не могу. И ты тоже будь рядом.

– Как вам будет угодно, миледи.