Зона сна

И однажды, крепко взяв Стаса за локоть, вывел вон из храма, и учинил натуральные политзанятия.

– Богу помолился?

– Угу.

– А что ж ты, дьяволово отродье, с троеперстием-то играешь?

– А что?

– Кукес-бес в трёх перстах сидит, вот что! А в нём, считай, вся преисподняя. Ты когда троеперстное знаменье кладёшь, беса Кукеса тешишь. Ты ведь на Москве бывал?

– Ну… бывал.

– Знаешь там – слобода Кукуй такая есть?

– А как же, – удивился Стас. Незадолго до его отъезда на практику вышла в свет вторая книга сочинения графа Толстого о царе Петре Первом, там про этот Кукуй немало говорилось.

Не было у них в училище никого, кто бы этот роман не прочёл хотя бы верхами. Споров было множество: большинство склонялось к тому, что Пётр у Толстого получился уж слишком вымазанным чёрной краской – дегенерат, педераст, немецкий шпион, ненавидевший русский народ лютой ненавистью, отбросивший государство российское на сто лет назад. Полагали, что обласканный властью писатель сделал это в угоду Верховному – А. И. Деникину, который, как известно любой собаке в Республике, Романовых на дух не переносил. Не зря же прежний Верховный, Лавр Георгиевич Корнилов, повелел их всех в 1918-м выслать из России без права посещения.

– Кукуй – это самый Кукес и есть. А кто живет на Кукуе, знаешь? – допытывался монах.

– Иноземцы, – твёрдо сказал Стас.

– Еретики! – молвил отец Афиноген с осуждением.

– Отче! – шёпотом позвал Стас.

– Что?

– А кто сейчас царём на Руси?

– Дак… – растерялся настоятель. – Известно кто. Царь Ляксей свет Михайлович правит. Вместе с патриархом, тьфу, с Никоном… А ты, отроче, видать, совсем скудоумный, даром, что с Москвы…

Стас почувствовал, как тон монаха переменился. Зря он спросил про царя. Сон есть сон, какой тут ещё царь? Тем боле, не любят его. Хотя этот сон, пожалуй, посимпатичнее предыдущих. Но и тянется изряднёхонько… А вообще – Стас улыбнулся – это ли не везуха: будто тебе цветную фильму показывают, с тобой в заглавной роли; посмотрел и вернулся к своим баранам… То есть, прости, Господи, к настоящей Алёне и Игорю Викентьевичу, профессору…

Через три года, когда он уже не чаял себе жизни без милой жены своей Алёнушки и без дочки Дашеньки, когда гнал даже мысль о том, что это сон, – Афиноген драл крестьян за бороды, ежели замечал, что они крестятся двумя перстами.