Жилище Шума

Перед костром присел на выворотень и грел руки молодой парень, валеные его сапоги стояли тут же, – сохли, а ноги, перемотанные крест-накрест онучами, он вытянул поближе к огню. Третий, ровесник седого, чернокудрый сермяжник, спал, повернувшись к жару спиной. Спокойствие нарушил внезапно раздавшийся треск веток; на полянку из лона черной чащи выпал человек: будто чаща его родила.

Парень, гревший руки, от неожиданности подпрыгнул.

– Девка! – воскликнул он радостно.

– Тоже мне чудо, – сказал мужик точивший нож, – неча вопить, давай помоги лучше, – он отложил нож и начал рыться в котомке, прислоненной к стволу высоченной ели.

Младший тем временем подтащил горемычную поближе к огню, треух с неё свалился: хорошо не в огонь! Устроил на выворотне.

– Она не из наших, – сказал он, – гляди-ко вон: серег нету. Наши-то девки все как одна с серьгами!

– Дурья твоя башка! Перед кем в лесу серьгами трясти? Только за сучки цепляться: без уха останешься, – засмеялся старшой, заваривая в котелке сухие травы.

 – Но, может, ты и прав, волос-то какой! У наших волос все больше русый, а у этой как осенние листья.

– А я те об чем говорю! – обрадовался младший.

– А всё ж таки, может, и из наших, – рассудил проснувшийся от переполоха третий, он осердился, что его разбудили и зевал во весь рот, хоть белку туда суй. – Авось, северянин проезжий бабу-шлёнду обрюхатил, вот и вышла девка-огневласка.

– А глянь-кось у ней и ножик есть. С ножом-то в лесу все сподручнее, чем с серьгами. А руки-то, руки дюже холодные, аж самого озноб пробил.

Чащобница тем временем пришла в себя, испуганно таращилась ледышками-глазами.

– Ты маракуешь, чего я говорю? – спросил старшой, протягивая девке черпак с горячим отваром. Она кивнула.

– Я Седой, – потыкал он себя в грудь. – Это Епифан. А вон тот безусый – Триша.

– Улля, – прошептала девушка.

– Скажи-ка, Улля, ненаглядная краса, – начал Триша, – откель ты такая взялась?

– Да погодь ты, – одернул его Епифан, – вишь, девка едва в себя пришла, а ты с вопросами суешься.

Успеется!

Сон быстро сморил девицу, а по веткам, негодуя, трещал мороз, сетовал, что чащобница его отвергла.

– Ты Седой, зря это, – прошептал Епифан, – к чему нам обуза? Забыл, на какое дело идем?

Седой покосился на спящую у огня лесовичку.

– А что ты предлагаешь? Бросить ее что ли тут?

– Не-ет, давайте, с собой возьмем, – жалостно запел голощекий Триша.

– Никак, глянулась лесовица? – усмехнулся Епифан.