Белый человек

Весь этот чертов Приют уместился бы в метро, и еще осталась бы куча места. Но разговор не об этом – о прикосновении. Так вот, представь себя в метро: в этой бочке, забитой людьми. Холодно, все в уродливой плотной одежде, защищающей от мороза. Ты будто застрял в мамином шкафу, где на вешалках – одежда тебе не по размеру и все эти платья и кофты душат тебя, давят и забивают нос запахом затхлой теплоты. И вдруг ты видишь ее – самую красивую женщину, ту Единственную, что ждал всю жизнь. Хочется представить ее в легкой одежде, возможно, в красном платье – в противовес всем остальным.

Изящную, тонкую, а не картофельно-круглую. Неважно, во что она одета; для тебя в этот чувственный миг есть только она – потом услужливое воображение дорисует детали. Она будет голой или в ярком обтягивающем коротком платье, или в пышном платье для бала, или в потертых джинсах и белой майке, или в элегантном пальто с загадкой наготы внутри, или в роскошных мехах и жемчужном ожерелье-петле… Фантазия украсит ее так, как тебе хочется. Эти несколько минут до того, как она сойдет с поезда, – ваше первое и последнее свидание. Дальше жадная толпа сожрет ее, и она вернется к своей жизни без тебя – к своему отцу, парню, мужу, чтобы он обнял ее, а не ты. Ты никогда не решишься подойти к ней, а если решишься, то толпа, сжимающая тебя со всех сторон, не пустит тебя, как если бы между вами была тюремная решетка. Все, что у тебя есть – одно мгновение, когда она протиснется сквозь человеческий лес к выходу, и твой палец, в который ты обратишься весь в отчаянном стремлении к ней. Твой палец – это твой изнывающий фалл, стрела Эрота, пущенная в молоко, дротик, устремившийся к пяте Ахиллеса. И когда ты коснешься ее своим пальцем – в этом кошмарном метро, в этом орфеевом подземелье – всего один-единственный раз ты сольешься с ней – не в единое целое, но в некую странную скульптуру, подобную Лаокоону и его сыновьям, которых змеи соединили в предсмертном объятии. Люди вокруг – та же змея, а духовная связь, искра, то последнее единение перед лицом смерти – промчится через твой палец. И она обернется, чтобы возмущенно посмотреть тебе в глаза, ты поймаешь ее взгляд – и потеряешь навсегда, как Орфей потерял Эвридику.

* * *

– Пейл, я давно хотел с тобой поговорить, – сказал Григорий, грузно усаживаясь на стул. Руслан настороженно смотрел на старосту, по-прежнему вжавшись в стол. Городовой напоминал старую больную птицу, которая вот-вот сорвется с верхотуры и рухнет в бездну.