Злые ветра Запада

Его шлюхи, продающие свои тела за полновесные монеты, чуяли это как лисы кур, издалека и намертво. И отвечали сукиному сивому сыну взаимностью. Прятали его, когда Моррис оказывался в гостях вне Форт-Кросс и напарывался-нарывался. Моррис любил это дело не меньше, чем всяких красивых продажных миз.

А те его прятали и никогда не выдавали.

Возможно, что именно из-за рисунков самих себя, настоящих, без прикрас, шлюхи любили Морриса еще больше. Ни одного листа, покрытого мелкими штрихами, у него самого не оставалось.

А еще он совершенно не хотел связываться с обычными девчонками. Моррис их откровенно опасался. Отношений, а не женщин. Было с чего.

Дуайт старался не спрашивать о его прошлой жизни, зная, что ответит товарищ. Чаще всего Моррис сплевывал, запихивал за щеку новую порцию табака и прикладывался к горлышку. Дуайт пожимал плечами и замолкал. Моррис жевал табак, глотал бурбон и смотрел на очередную женщину, продающую себя. Жадными и голодными глазами. А еще Моррис никогда не умилялся детишкам.

Даже самым милым из сопливых замарашек в обкаканных штанишках.

Привязываться к ним, необходимым каждому уважающему себя мужчине-христианину, нельзя. Моррис считал именно так. Многие осуждали его за это. Кроме «пустынных братьев». У каждого своя история и свои желания. Если товарищ не думает о семье, так что такого? А уж причины такого отношения их совершенно не интересовали. Моррис только радовался этому.

Потому что для Джимми купили клетчатый саржевый костюмчик и крепкие красные ботиночки.

А Джимми радовался и дудел в подаренную довеском деревянную дудочку. Когда он хохотал, показывая первые вылезшие зубы, крупные, как у кролика, Мэри-Энн смеялся не меньше его. Моррис ощущал счастье и желание жить ради самой жизни. И кофейная кожа жены не раздражала, не заставляла злиться и звала притронуться к ней губами. Каждую ночь. А рисунки с ней Моррис хранил в нижнем ящике шкафа в подвале. Они ютились в самом уголке, прижатые друг к другу в плотной папке, не занимая лишнего места. Ведь свободное место принадлежало патронам, пороху, пулям и свинцу.

Когда Моррис возвращался домой, вечером, рассветными сумерками, редкими дневными часами, на полку шкафа тяжело ложились две кобуры, пояс с кармашками под патроны и значок, шелестевший цепью для шеи. Аккуратно стриженный блондинчик Моррис подавал надежды и состоял на хорошем счету у шерифа. Огромного, лоснящегося темно-шоколадным лицом Оливера Мартина Дюморье.