АТРИум

Возможно, это был всего лишь «детский язык», который понятен лишь их родителям (например, в глубоком детстве никто не понимал, что под термином «фумка» Егор подразумевал магнитофон), но что-то в их произношении бродягу настораживало.

Впрочем, думать ему нужно было сейчас не об этом. Присесть у костра, поболтать о том о сем, поведать о судьбинушке своей нелегкой ему не предлагали, вопросов, – что было странно, – не задавали, хотя у чужаков всегда спрашивают, откуда они и прочее, даже продать ничего не пытались.

Это уже не говоря о том, чтобы пригласить его на обед. Причин отсутствия к нему интереса у местного люда было несколько, но ни об одной из них Кудесник сейчас не хотел думать. А еще больше верить, что он снова влип.

Посередине лагеря, юрты которого были действительно сделаны из жердин, а щели замазаны болотом, к настоящему времени окаменелым, стоял погрузившийся в болото по колеса транспортный Камаз. Он был насквозь проржавелым, но его кунг болотные поселенцы использовали в качестве кладовой – там висели подвешенные на крюки туши животных, вокруг которых черными облаками роились мухи.

«Вахтёрка, – понял Егор, осматривая машину. – Значит, эти люди когда-то ехали куда-то на смену. Да так и не доехали».

– Здесь сухой пласт земли. Здесь когда-то кругом было сухо, – объяснила ему женщина, заметив, куда он смотрит. – Дорога была от Наксана до Нижней Тунгуски, а потом пошли дожди. В восемьдесят девятом тут почти целый год шли дожди, так и болото разрослось.

До того оно было в десять раз меньше. Ну да ты, наверно, все это сам знаешь. Тебе сюда. – Она подошла к самой большой юрте, обложенной сверху волчьими шкурами, и отодвинула занавеску. – Кстати, хорошая форма, – как бы между прочим сказала она, притворно улыбнувшись.

Бродяга почувствовал себя героем одного из своих любимых писателей детства Жюля Верна, ощутил себя бледнолицым, попавшим в плен к индейцам, которого привели к вождю для определения дальнейшей его судьбы. Но, в отличие от историй об индейцах, внутри юрты не было подобравшего под себя ноги вождя с трубкой мира в зубах и короной из белых перьев на голове.

Там, за потрескивающей буржуйкой, на которой стоял закопченный чайник, в убого обставленной юрте лежал на сбитом из дерева топчане накрытый шкурами человек. Он был чрезвычайно худ, стар, темное лицо испещрено тысячами морщин, бесцветные глаза блестели, как две лужицы, а тонкие поджатые губы ничем не отличались по цвету от лица.