Психоделическая пишущая машинка

Теперь можно ни о чем не думать, отпустить себя, довериться случаю…

Все бы хорошо, но люди наползали со всех сторон. В кафе стало тесно и шумно. Что бы ни слушать чужой смех, вставил наушники и включил музыку.

И сразу громыхнули: Foster the People – Don’t stop.

– Ого! – сказал он и выскочил из кафе на середину проспекта. За ним ломанулись остальные – маленькая барабанщица, пижоны с эклерами в зубах и прочая публика. Движение остановилось. Люди вылезали из машин…

Танцевали все! Старухи и молодежь, полицейские и узбеки, «планктон» и быдло.

Откаблучивая и махая руками, с идеальной синхронностью, словно всю жизнь репетировали.

– Ай сэд! Донт стоп, донт стоп, донт стоп. Токинг ту ми…

На втором куплете жиробас из «Вертепа» выскочил в круг и плюхнулся животом на асфальт. Этот пухляк оказался еще тем би-боем. Лихо крутанул «геликоптер», из «свечи» нырнул в «черепаху». Мгновенно вспотел и, что бы ни сдохнуть от разрыва сердца, укатился назад в толпу.

Плясали Невский и Литейный, крыши и балконы.

Люди забыли, что они делали минуту назад. Остался только танец и ритм мелодии.

– Донт стоп, донт стоп, токинг ту ми…

Земля дрожала, будто к городу приближалась Годзилла.

Не плясала только Элли. Она смотрела из окна на свихнувшийся мегаполис, может, искала его в этой икре из людских голов…

Песня кончилась.

Альберт оглянулся. Все сидели на своих местах, лопали торты. Автомобили продолжали свой бег…

Надо ее увидеть, подумал он, срочно, сейчас же! Взять с собой сумасшедшего, купить цветы, пусть он ей отдаст.

Или же, нет. Просто пройти мимо, как бы невзначай, поздороваться, а там…

Смуглые руки уборщицы смахнули со стола две белые крошки и каплю водки. Все, что осталось от него в этих розовых стенах. Закончил, выметайся, освобождай место нормальным людям.

Сумасшедший по имени Вадик с утра до вечера сидел на скамейке в сквере. Или клянчил деньги у прохожих. Если не давали, строго спрашивал:

– Где ты был третьего марта?

Шел следом и говорил в невидимую рацию:

– Понял тебя, пятый…

Вадик жил со старушкой матерью на улице Некрасова.

Закончил четыре института и свихнулся. Мозг потек от перенапряжения. С мая по сентябрь, он ходил в теплой рубахе в клетку, драных слаксах и сандалиях на босу ногу. Все это когда-то сверкало и лоснилось, как и сам Вадик. Остался только блеск в глазах и обрывочные знания, полученные в учебных заведениях. Которыми он доставал беззащитную публику, пришедшую посидеть на скамейки и качели сквера.