Механизм. Ублюдки тоже чьи-то дети…

Фома Егорыч интереса к происходящему не выказывал, отрешено разглядывал веселящиеся первобытным танцем языки пламени, о чем-то размышлял. Лишь через пол часа, со словами: «Ну что други, двинули…», Куль поднялся с бревна, пустой взор окинул стоянку, пал на тело с кровавым месивом вместо лица, прополз к корчащемуся у костра. Несчастный подтянул колени к груди, обнял их руками, стон теперь звучал как-то смиренно, покорно неизбежности, и совсем уж тихо, будто долговязый не желал досаждать остальным.

Несколько секунд над лагерем весело молчание.

– Ну что ж… в нашем полку убыло. – нарушил тишину сиплый голос Фомы Егорыча, – Не гоже товарищей в беде оставлять. Делите поклажу. – колючий взгляд пулеметной очередью прошел по жавшимся друг к другу теням.

Толпившиеся за костром как за последней преградой ожили, раскрашиваемые алыми языками безропотно потянулись к сваленным в кучу брезентовым мешкам.

– Что Лука? Придется сменить рацион. – проговорил Фома Егорыч без интереса наблюдая как лагерь приходит в движение, – Собери ружья.

– Опять консервы… – поморщился усатый, тихо бубня поплелся к расползающимся точно муравьи людям.

Закончили несчастные сворачивать стоянку под раздражительные окрики детины. Измотанные, серые от грязи, с пустыми, лишённым надежд глазами, люди сгибались под тяжестью клади, под стоны раненого выстраивались неровной цепью. Немногословный напарник Луки ходил взад-вперед вдоль гигантской многоножки образованной человеческими телами, пинками и затычинами чинил порядок в веренице усталых, довольно склабился металлическими коронками.

Один из мужиков стерпев очередной тычок стволом, тихо шикнул в зубы, взгляд без особой злобы, но с каким-то строгим интересом проводил спину фиксатого. Когда лысый затылок Андрюхи закачался в начале неровного строя, тяжелый мешок свалился с усталого плеча, рукав фуфайки решительно утер худое лицо. Сплюнув оставленную на губах грязь мужичек покинул свое место в череде несчастных, хромая, под боязливые взгляды за спиной с какой-то проворной торопливостью подошел к потухшему кострищу, худая почти костлявая пятерка пальцев походя сгребла из остывающего очага закопченный булыжник.

Все произошло столь быстро и вдруг, что псы Фомы Егорыча опомнились, когда мужичек уже заполнил собой прореху в веренице горемык. Два головореза лязгая затворами заспешили с противоположных концов живой цепи.