Камень Судьбы

– Да вы, наверное, шутите, – наконец, ответил инквизитор и… рассмеялся. Гулко и страшно прозвучал этот странный смех под застывшими каменными сводами, эхом прокатившись по самым дальним уголкам мешка. Нунций содрогнулся. Казалось, все живое в нем сжалось и забилось куда подальше, только бы не слышать этих звуков. – Я бы с радостью передал Святому Собранию такую рукопись, как и любую другую… но ее нет. И никогда не было. Если она и существует, то лишь в умах злостных лгунов и глупцов, и о них, вне всякого сомнения, позаботится милосердная Инквизиция.

Поистине, вина этих еретиков в сто раз тяжче, если их длинные языки вводят в заблуждение самого Папу!..

– Но мы слышали из самых верных источников… – попытался оспорить было нунций, но рука в перчатке повелительно взметнулась в воздух, и он замолчал.

– Один из убийц Наместника, бывший ранее нашим братом, – голос инквизитора стал громче и суровее, – позволил себе преступить через имя Господа и клятву, данную Ему. Он соблазнился слухами этих кляузников, что не скупятся на щедроты, выдаваемые, так называемым, «Пророчеством» Солнечному Камню, более трехсот лет пребывающего в короне Риоса и передаваемого от Наместника к Наместнику, как символ верховной власти.

Чудовищное преступление, порожденное домыслами и жаждой стяжательства. Горе еретикам! Горе соблазненным! Горе убийцам и казнокрадам! – троекратно прогремел гневный голос инквизитора. Затем он распорядился: – Аршан, пробуди его.

Палач, уставший от долгой неподвижности, радостно распрямил могучие члены и поднял над головой факел, осветив то, что некогда было телом здорового мужчины.

Другой рукой, запачканной сажей, он ухватил несчастного за просаленные потные волосы и вздернул голову рывком вверх, к свету.

Открывшееся зрелище было ужасным. Фактически, лицо человека перестало существовать, остались отдельные, выхваченные фрагменты, Нижняя часть была залита кровью, медленно капающей с подбородка. Из приоткрытого рта безвольной красной тряпкой свисал прокушенный от боли язык, а оставшиеся зубы можно было пересчитать по пальцам.

Вместо носа – какой-то чернеющий провал.

Но ужаснее всего были глаза, когда палач поднял голову за волосы, хорошенько пнув его при этом ногой в бок, так, что захрустели ребра, человек зашевелился и открыл глаза. Светло-голубые глаза, в которых все еще светился разум, затуманенный болью, страхом и безысходностью, они жили сами по себе, возвышались над этой жалкой карикатурой на человека. Огонь факела отражался в них.