Изобретатель смысла

Это была живая дружелюбная красота, которая пусть и уступает своей жестокой родственнице в умении разбивать сердца, зато многократно превосходит её способностью любить.

Вместе с тем, несмотря на зрелость и мудрость, было в ней что-то от маленькой девочки – та живость и открытость вещам и людям, готовность всякий раз по-новому смотреть на то, что тысячу раз пережито, перепробовано, затёрто до дыр. Была она удивительно свежа, как свеж воздух после грозы – и вот, прекрасная в своей простоте, стояла на пороге затхлой каморки, из которой Гиркас уже две недели не выносил мусор.

А что же Гиркас? Он, конечно, ошалел, но уж точно не от её величия. Вот уже полгода он не видел так близко ни одной женщины, а это, как известно, дурно сказывается на душевном здравии. Теперь же, когда женщина, да ещё и столь красивая, сама постучалась к нему в двери, он буквально был вне себя от счастья.

И вот он стоял и глазел, глазел, глазел, пока незнакомка не выдержала:

– Что с вами? – спросила она.

– Н-ничего, – пробормотал Гиркас и сглотнул слюну. Вырез её платья, казалось, воплощал собой Тайну. «О, Афродита Пенорождённая!», – всплыли в памяти строчки стихов, однако во рту у него пересохло, и всё, что он смог из себя выдавить, было:

– Почему вы не заходите?

– Я кое-что прочла у вас на двери, пока ждала, – сказала гостья. – Это правда, что для усиления безопасности по всему помещению вашего офиса распылены семена растения хои-хои?

– Вы про эту записку? – Гиркас поспешно выглянул за дверь и сорвал клочок бумаги.

– Но я точно знаю, что эти семена ядовиты, – незнакомка оказалась настойчивой. – Почему вы так спокойно говорите об этом? Ведь если случится утечка, под угрозой окажется множество жизней!

– Говорю вам, это враньё, – поспешил заверить её Гиркас. – Мы с Конкасом поспорили, что записка отпугнёт посетителей. Как видите, я проиграл.

– Кто это – Конкас? – во взгляде незнакомки светилось вежливое любопытство. Глядя на её лицо, прекрасное как у греческой статуи, Гиркас подумал: «Вот бы поцеловать её прямо в губы». Любой конгар на его месте давно бы это сделал, но Гиркас был цивилизованный человек, и потому сказал лишь:

– Конкас – ну, это Конкас.

– Я понимаю, – кивнула незнакомка. – Это он храпит сзади вас, в прихожей?

Действительно, Конкас храпел, и храпел громко.