Сказка, рассказанная вечером

Солнце медленно опускалось в дрожащем мареве за далекую черную линию, где, как казалось, кончается пустыня. Наступала очередная ночь.

Казалось невообразимым, что после убийственной жары дня, в пустыне может быть так холодно ночью. Но это в очередной раз подтвердилось. Всю ночь, до рассвета, он трясся как в лихорадке, от жуткого холода, даже не пытаясь поплотней завернуться в свои лохмотья, потому что уже знал – все бесполезно. Лишь с первыми лучами восходящего светила он начинал понемногу согреваться.

Это были единственные упоительные моменты – рассветные – за все то время, что он здесь находился. Днем он был жестоко обжигаем палящими лучами немилосердного солнца, ночью смертельно замерзал от дикого холода, когда даже фенек (пустынная лиса) старался поглубже закопаться. И лишь в короткие мгновения рассвета его измученное тело получало небольшое отдохновение от терзавших его днем и ночью мучений.

Он перекатился на живот, подобрал под себя руки и ноги, подобно каракурту, поджимающему под себя лапы.

Дрожащие от непосильного напряжения конечности попытались выпрямиться, что бы поднять полумертвое тело. С тысячной по счету попытки это удалось. Стоя на четвереньках, опираясь дрожащими руками на стремительно нагревающийся песок, он попытался сделать самое трудное – заставить сдвинуться хоть на дюйм вперед одну руку. Но вместо этого рука подогнулась и он упал лицом прямо в песок, успев лишь чуть-чуть повернуть голову, что бы не ткнуться губами в обманчиво мягкую поверхность пустыни. Издалека донеслись какие-то звуки, отличающиеся от шершаво-шуршащей песни ветра и песка. Похоже на голоса. Все ближе и ближе. Стали слышны отдельные слова.

«Бедняга… Жидкость… Три недели… Обезвоживание… Соляной раствор… Внутривенно три кубика… Капельницу… Питательный раствор…»

Он попытался прохрипеть какие-то ненужные слова. На лицо опустилась влажная ткань, нежно стирая сухость с губ, убирая с век невыносимую тяжесть пустынного жара. Его глаза медленно открылись.

Серая пелена постепенно рассеивалась, все четче проступали очертания. Голоса звучали все так же глухо…

…Доктор Мэрриот закрыл историю болезни. Больной все больше погружался в ловушку собственного разума. Самовнушение и стигматы делали свое дело. Шансов спасти самовольно уходящий в небытие организм оставалось все меньше и меньше. Мэрриот поджал губы и дописал к анамнезу на табличке, прикрепленной к кровати, сегодняшние процедуры.