Транквилизатор

Он передал тару тому из них, что направлялся в дом, и прокричал в открытые двери:

– Стасян! Стасяяяяян!

Из хаотичной толпы проклюнулась худощавая физиономия хмельного брюнета, Станислава Шевчука, юноши восемнадцати лет, с модельной стрижкой и выразительными чертами лица.

– Яволь!

– Бяда! – заявил Шаламов старший, – обеспечение подводит. Последний снаряд на изготовке. Где бы нам запасы пополнить?

Шевчук окинул взглядом братьев, скрежеща проспиртованными извилинами, и загадочно изрёк:

– Есть место, но там подход требуется… творческий.

– Ну, так помчали! Ты же у нас по творчеству.

– Впрягай коня! – ответил Шевчук. – Я сейчас.

Тимофей, подсвечивая фонариком, помог брату выгнать из сарая на заднем дворе старенький байк. Они выкатили его за ворота и принялись насиловать лапку кикстартера. Двигатель не запускался. В свете уличного фонаря появился Шевчук с шестистрункой в руках.

– А это зачем? – кивнул Шаламов-старший на инструмент.

– Я ж говорю, творческий подход.

– Ладно, – махнул тот, – с толкача заведём.

Они со Стасом уселись на мотоцикл, и Тимофей пихнул их в темноту пригорка, под которым они, набрав нужную скорость, запустили двигатель и поехали вдоль железно-дорожного полотна.

Спустя полчаса, они прибыли к частному дому мирно спавшего пригородного квартала. Андрей заглушил байк и закурил, а Шевчук принялся безуспешно стучать в окна и высокую калитку.

– Ну и что? Облом?

– Я ж говорю, – напомнил Шевчук, – творческий подход.

На этих словах он вскинул захваченную шестиструнку и, грянув боем, запел:

Мрачные тучи, унылые лица,

Ночь, как ночь, почему-то не спится.

Напрасно, мы попили пивка.

Шаламов аж поперхнулся дымом от такого поворота дел. Глубокая ночь, частный сектор провинциального городка, а пьяный парень под окнами горланит песню, будто влюблённый трубадур серенаду.

Выхожу на балкон, от духоты передышка,

Надо закурить или в руки взять книжку,

Я знаю, что опять не заснуть.

Собаки у соседей начали подвывать в унисон припеву.

Вечер, как вечер, я знаю опять мне сегодня не спать.

И, может быть, утром память сотрёт это сладкое слово «кровать».

Доконала бессонница!

Бессонница!

– Я те щас гитару в гузно затолкну, музыкант убогий! – прозвучало из форточки, а следом из неё выглянул нос картошкой и два круглых горящих злобой глаза.

– Дядь Миш, – робко отозвался Шевчук, прервав концерт, – а Лена дома?

– Чего? – раздражённо вытянул хозяин и исчез в темени.