Любовь по договору

– Дело в том, сын, что в отеле уже работает человек – мои глаза и уши, но разобраться пока никак не получается. Есть всего лишь подозрение, – отец шумно задышал в трубку, он волновался. – Если ты сможешь докопаться до истины, то дальше я сам во всем разберусь.

– Чего ж тогда сразу не поедешь? Прямо на месте все и выяснишь.

– Я сейчас не могу, только и всего. Иначе не звонил бы тебе.

– Ладно, – я вздохнул. – Мы договоримся так: я туда съезжу, пообщаюсь с твоим источником и, если увижу проблему, постараюсь выяснить.

Если же нет, я сваливаю оттуда в тот же день.

– Хорошо. Спасибо, сын, – выдавил из себя отец.

– Все, мне пора бежать.

Я бросил телефон на стол и заметался по кабинету, как ужаленный. Мои родители были чопорными педантами. Все детство прошло в строгости и зубрежке. Никаких игр, просьб, слез с моей стороны. Сладкое – табу. Посидеть на коленках у отца или обнять маму было не принято. Сколько помню себя, мой день был расписан по часам. Утром поднимался, завтракал, а дальше с одних занятий на другие.

Кормили строго по расписанию, спать ровно в девять. Я ненавидел все, что со мной происходило, все, что я изучал и все, что умел. Но самое интересное заключалось в том, что как только мне подвернулась возможность, именно это все и позволило сбежать из-под родительской опеки.

Они дали мне прекрасное образование, но я все время завидовал детям, которых видел в парках, когда ехал с очередного урока. Мальчишки гоняли мяч в компании пап, играли с собаками, мамы с дочками раскладывали сладости на покрывалах, и все улыбались.

А я, который родился с золотой ложкой во рту и имел свой автомобиль с водителем, был бесконечно несчастен. У меня не было друзей, потому что мне давали частные уроки. У меня не было братьев и сестер. К нам никто не приходил в гости. Я постоянно был один, но при этом очень старался любить родителей, которых, по сути, у меня тоже не было. А через много лет, когда я вырвался из ежовых руковиц Патрика Роджерса, на смену безответной детской любви пришло безразличие.

Вопреки моим надеждам, бегство из отчего дома не осталось незамеченным. Реакция родителей, а точнее отца, оказалась предсказуемой и ничем не отличалось от той, какой она была на любую провинность в детстве: кратким приказом, теперь уже по телефону, меня вызвали «на ковер». И когда я, ради праздного любопытства, наконец соизволил явиться в особняк, папа с мамой, словно статуи, сидели в кабинете и зло смотрели на своего неблагодарного отпрыска.