Солги со мной

Кто бы сомневался! Дороги самоуверенно широкие, и даже деревья, кажется, излучают самодовольство.

Эндрю жил в отдельном коттедже.

Стиль позднего викторианского периода, остроконечная крыша, круговой подъезд, где под причудливыми углами припаркованы три машины, заросший вьюнками газон. На изгибе водосточной трубы болтается покинутое гнездо. Жалюзи на окне комнаты, фонарем выходящей на парадную сторону, открыты. Между деревянными рейками поблескивает свет, мерцает огонь, двигаются тени…

Я остановился за живой изгородью и попробовал закурить, из-за резкого ветра истратив не одну спичку.

Под мышкой я зажал купленное на станции вино. Совиньон-блан производства Чили, четыре фунта девяносто девять пенсов. Синяя оберточная бумага на запотевшей бутылке уже начинала рваться.

Мимо проехал большой автомобиль, щадя подвеску и притормаживая на лежачих полицейских. На противоположном тротуаре куда-то тащилась с музыкальными инструментами стайка подростков. Помедлили около уличного фонаря. Один, пялясь на меня, что-то прошептал, другие захохотали.

В таком районе одинокий мужчина без жены, детей, собаки, полноприводного «Вольво» или, на худой конец, долбаной виолончели выглядит белой вороной. Я отвернулся к изгороди из бирючины. В ветвях на уровне глаз запутался новогодний дождик. Не выпуская изо рта сигарету, я потянул за него и выудил красный елочный шар с белой снежинкой. Сунул в пальто. Затянулся напоследок, швырнул сигарету на землю и затоптал.

Странно сознавать, что в ту секунду я еще запросто мог передумать и пойти на станцию с елочной игрушкой в кармане, и единственным свидетельством моего визита стал бы окурок в траве.

Сначала я решил, что ошибся. Дверь открыла кареглазая женщина с большим приветливым лицом и густыми вьющимися волосами, которые она пыталась приручить с помощью зеленого шелкового шарфа. Чересчур богемна для жены Эндрю!

Развел руками, махнув бутылкой вина: вот он я.

Окинула меня оценивающим взглядом.

– Наверное, Пол Моррис? Мы заждались.

Проходите-проходите! Я Тина.

Я протянул свободную руку, и Тина ее пожала, увлекая меня в прихожую, где по стенам плясали ромбики света от большой стеклянной люстры. Наверх, величественно изгибаясь, вела лестница с темными балясинами перил. Я снял твидовый пиджак, и Тина повесила его в большой французский армуар. Когда она открыла дверь в гостиную и незнакомцы повернулись от фортепьяно поглазеть на новенького, я почувствовал себя голым. В камине мерцал огонь.