Гойда

Свет едва попадал на нижние узоры – растения, птиц и зверей, а своды тонули во мраке. По стенам проскальзывали тени, дрожа и исчезая тотчас же.

Изредка вырывался тихий, приглушённый смех, да ощущались прикосновения к одежде, полам одеяния, к голове да к рукам, что пытались уловить незримых девиц во мраке. Сердце билось от страха и тревожного волнения, наполняясь неясной дрожью. Своею кожей можно было ощутить шевеление воздуха, но стоило ухватить невидимых созданий – они будто растворялись в воздухе либо вновь прятались впотьмах, и покуда глаза закрыты плотной бархатной тканью, не дано познать истинный их облик.

Топот, лёгкий, едва слышный – точно чья-то лёгкая ножка коснулась каменного пола да вновь отскочила, и всё следует за тобой, и всё рядом, но одновременно с тем неуловима, как незримый дух, как дым, как воздух. В погоне за этими едва ощутимыми ветрами Иоанн метался, вновь и вновь улавливая лишь пустоту. То было всё тревожнее, ибо иной голос посмеивался, да столь близко, что Иоанна пробирала дрожь, ибо тотчас же проводил он рукою и понимал, что он один.

Звуки и движение самого воздуха упрямо твердили – не оставляют его эти создания, подле него и рыщут играючи, то и дело подёргивая его иной раз за рукав али пояс. Сердце Иоанна вдруг забилось, точно уж страшный рок подступил к самой душе его. Повинуясь этому порыву, овладевшему им, Иоанн резко обернулся, вслепую выставив руку вперёд. И впервые натолкнулся он на чью-то тёплую руку. То прикосновение дало слабую надежду на покой, ибо отныне окружён он не призраками, но сущностями из плоти и крови.

Хотел было Иоанн прихватить за плечо незримого, да промахнулся и коснулся много выше, нежели ожидал.

Рука царя ощутила мягкие волосы, что были лучше дорогих шелков, что приносились в дар великому царю. На мгновение Иоанн усомнился в том, что он вовсе касается существа человеческого, и с мыслью этой тотчас же сорвал с лица своего бархат и бросил на пол. Глаза, высвободившись из кромешного мрака, не были в силах уловить очертания, что утопали в потёмках залы.

Едва Иоанн напряг взгляд свой, так и пробудился ото сна с тяжёлым дыханием, что обрывалось хрипло да тяжело, будто бы царь уж был во многих летах.

Виски горели, а сердце колотилось с таким неистовством, которого прежде не ощущал царь. Он схватился за грудь, будто бы его прикосновение должно было унять ту бесноватость, что охватила его. Ощутил Иоанн, будто бы руки его прошли сквозь пламя, и с ужасом принялся он разглядывать кисти свои.