Гойда

Не было на них следов огня – длинные пальцы, напротив, охладели и дрожали.

Переводя дыхание, царь взглянул на супругу свою, что возлежала рядом. Заслышав пробуждение мужа, Мария лишь прислушивалась к тяжёлому дыханию его, и не более. Ежели не зовёт её супруг, то и старалась царица заснуть и премирно дремать себе до самого утра. Одиночество не покидало Иоанна, даже когда он делил ложе с Марией – если в ней и можно было пробудить страсть жизни, то лишь при виде драгоценностей и нарядов, исшитых многими умельцами.

Не искал уж Иоанн у неё тепла и той близости, с которою царь простился ещё в детстве, оставшись сиротою.

И теперь государь сел в ложе своём, охватив голову руками. Его глаза наполнялись беззвучными слезами супротив воли самого Иоанна – он не мог совладать с этим жаром, который окольцовывал его. Наконец сам воздух точно бы преисполнился едкого запахи гари. Каждый вдох мог оказаться последним, звук собственного беспокойного сердца затмевал всё вокруг. Не в силах боле вынести этого, Иоанн встал с ложа своего, ступив голыми стопами на каменный пол, и холод тот ощутил во всём теле.

Царь облачился в чёрное рубище, да подпоясав себя, взял чётки и направился в домашнюю церковь, что была пристроена ко царскому терему. В отчаянной молитве он силился вспомнить тот образ, что мучил его во сне, и в душе своей уж признался прежде всего себе и Богу, что узнаёт он этот образ, этот шёлк волос, этот соловьиный перелив смеха.

«Ежели, Господь мой, силу вверил Ты мне, и власть, и державу нашу, стало быть, была в том воля Твоя.

И ежели, Отче, сгубит душу мою власть, милостив будь ко мне, Отче! Забери её и престол этот проклятый! Ведь ежели власть в руцы мои вверил Ты, стало быть, воля на то Твоя, и буду я орудием и мечом Твоим!»

Иоанн стоял на коленях пред алтарём. Ему вторил лишь ветер, что выл в коридоре, шевеля ровную ленту дыма, поднимавшуюся с огонька лампадки. В молитве унялся тот жар, что разъедал монарха изнутри. В маленькой церкви не было видно, как последние утренние звёзды догорают на небосводе, готовясь померкнуть от заливистой зари.

Не было отсюда слышно и топота копыт – то была святая братия опричников, что вернулись со службы. Лишь когда тяжёлые спешные шаги заслышались в коридоре, Иоанн пробудился от тяжёлой молитвы, в каковую он точно вкладывал часть своей израненной души в обмен на несколько часов успокоения. Глаза царя блестели, но сам он помнил о своей слабости.