Проклятье Жеводана

Злиться на диковатую грубость мне не было никакого толку. Его простецкое отношение могло сыграть на руку. Этикет, расшаркивание ножкой, обутой в бархатные туфли с большими пряжками и бантами остались там, за морем, в далеком и мною ненавистном Версале. Воздух тут стоял морской, разгоряченный ужасающе щедрым южным солнцем, совсем никак не походил на затхлые болота Версаля, полные комарья и мошек.

– Если и воровать, то отчего кости, а не мясо? – спросил я.

Жан улыбнулся, почесывая затылок, и посмотрел на море.

– Ты скоро обгоришь под этим солнцем. И вообще, тебе тут не место, – ответил Жан, вставая с валуна.

Вот примерно чем-то таким выливается любое христианское деяние на моей памяти.

– Береги себя, – ответил я и собирался было уйти, как Жан резко вцепился мне в плечо.

Наши взгляды встретились, и меня пробрало до дрожи.

– Тебе тут не место, – повторил Жан, и голос его сделался низким, он рокотал басом.

Первая мысль, бежать, тотчас же смолкла. Холодная молния полоснула мой разум, в одно мгновение оживив все слова о пропаже европейцев.

– Ты что-то знаешь? – спросил я, стараясь распознать, о чем именно меня предостерегает Жан.

Догадка заставила его отступить. Его живой подвижный взгляд окинул весь рынок, шустро бегая из стороны в сторону.

– Я знаю, что людям вроде нас тут опасно, – произнес Жан.

– Вроде нас?.. – переспросил я.

– Возвращайся домой, пока не стало слишком поздно.

– Я здесь, чтобы узнать, что происходит с людьми вроде нас.

Мы в опасности? – спросил я.

– Ты – да, – усмехнулся долговязый.

Он потянулся и так быстро нырнул в базарную толпу, что я не успел ничего сказать. Вскоре его высокая фигура последний раз мелькнула, прежде чем он скрылся в проеме низкой арки. Жан наклонился, и тень поглотила его.

– Этьен!

Окрик кузена заставил очнуться и даже припомнить, что мы пришли вместе и нам обоим одинаково необходимо воротиться во дворец.

* * *

Ответы были там, на восточном утесе, который виднелся самым-самым краешком отсюда, с балкона дворца Шафака.

Сердце бешено билось. Еще днем виной тому я бы назвал жару, но солнце уже зашло, а мое тело омыли от пыли, пота и грязи холодной водой. Теперь мои мучения были не от моей северной природы и не оттого, что моя кожа так скверно обгорела.

Мне не давали покоя мысли о далеком чернеющем мысе. Жалкий вид бродяги, как и его отшельничество говорили о том, что живет он не столь припеваючи.