Фантастический Калейдоскоп: Механическая осень

– Понимаешь, в чём дело, – сказал Вальковский, – это простая истина. Всё есть любовь. Лёшка, нас просто пытаются научить этому.

– А мы, типа, тупые.

– А мы дети, Лёшка. Вроде бы взрослые, но ни черта и ни в чём не смыслим. Как ты. Как я. Как Барабанов. И если бы Вика не любила меня, я бы умер на самом деле.

– А дальше? – спросил Храпнёв.

– Не понял, – сказал Вальковский.

– Что дальше? Научимся мы любить, и что? Что там – дальше?

Вальковский улыбнулся.

– Весь космос.

Он повернулся и понёс Вику в синие сумерки, за щиты, прочь от станции, от могилы.

– Весь космос, – эхом повторил Храпнёв, глядя, как мёртвый-не мёртвый Вальковский с Викой медленно исчезают, сходя вниз по насыпи.

Странно, подумалось ему. Мы что, получается, не любили до этого? Я разве Дашку не люблю? Люблю. И что мне какой-то космос?

От станции светили фонарём. Наверное, Рогов.

Храпнёв посмотрел на Лисс. Девочка спала, свернувшись калачиком на руках.

Ему очень хотелось, чтобы ей снились добрые звери и люди. И чудеса. Но он был почти уверен, что она притворяется.

– Кто мы? Дети, – прошептал Храпнёв.

И побрёл навстречу беспокойному свету.

Андроид Рублёв

Валерий Камардин

Вечером к нему пришло ясное осознание – он скоро умрёт.

Власти опять продлили срок эксплуатации старых моделей. Год его выпуска под программу реновации не попадает, а полной пересадки теперь и вовсе не дождаться.

Такого подлого удара от судьбы он не ожидал: в льготной очереди оставалось подождать буквально полгода!

Но теперь ты официально бодр и полон сил. И всем вокруг плевать на то, что твои шарниры скрипят, что при долгой ходьбе в грудине начинает что-то противно колотиться изнутри. Да и манипуляторы вечно трясутся, мелкая моторика уже не твой конёк… Ну, куда сунешься с такими данными даже при наличии векового опыта?! Нигде не возьмут, даже пробовать бесполезно.

Рублёв тихонько всхлипнул, жалея себя.

В начале жизненного цикла перед ним были открыты все дороги. Он не сомневался в том, что впереди не просто долгая счастливая жизнь, а деятельное личное бессмертие. Как же быстро ушло из него это светлое чувство! И вот всего через пару веков он лежит на жёсткой полке в захламлённой и мрачной комнате, ловит подслеповатыми окулярами скудные крохи света, проникающие сквозь грязное окно.