Париж – это всегда отличная идея

– Иногда двух недель достаточно, – сказал папа.

Он пожал плечами и протянул руки, как крупье за карточным столом, показывая, что у него нет скрытых карт, фишек или наличных денег.

Я уставилась на него взглядом, в котором, я уверена, в равной степени прослеживались и шок, и ужас.

– Я знаю, что это сюрприз для тебя, Челс, но когда… – начал он, но я его перебила:

– Пап, я не думаю, что «Аукцион холостяков» – это основа для стабильных, длительных отношений.

– Признай, что история из этого получится отличная, – сказал он.

– Хм… нет, – я пыталась говорить разумно, как будто передо мной была математическая задача о ше- стидесяти арбузах, которые нужно засунуть в одну маленькую машину. Я широко развела руки и спросила: – Что ты вообще знаешь о Шери? Какой у нее любимый цвет?

– Понятное дело – розовый, – он посмотрел на меня с выражением всезнайки, которое чаще встречается у подростка, чем у взрослого мужчины. Хм-м.

– Хорошо, кто ты и что ты сделал с моим отцом? – я захотела проверить, нет ли у него температуры – возможно, у него грипп и он бредит.

– Это все еще я, Челс, – сказал он, ласково посмотрев на меня. – Я просто счастлив, для разнообразия.

Так ли это было? Так вот что в нем было такого необычного! Он был счастлив! Как он может быть счастлив с женщиной, которую едва знает? Возможно… О боже. Мой отец после смерти мамы жил затворником. Может быть, он наконец-то занялся «кое-чем» и перепутал это с любовью? О боже, как я должна была говорить с ним об этом?!

Я закрыла глаза и сделала глубокий вдох.

Все родители это делают. Конечно же я справлюсь с этим. Черт возьми, это будет отличная репетиция на случай, если я когда-нибудь заведу собственного ребенка. Я открыла глаза. В дальнем углу стояли три женщины в самых уродливых платьях цвета шартрез[2 - Шартрез (фр. chartreuse) – оттенок желто-зеленого цвета (горчично-зеленый, цвет лайма или зеленого яблока).], какие я когда-либо видела. Очевидно, это были подружки невесты, которая их ненавидела. На их месте могу оказаться и я, в блестящем розовом или сером платье, если не положу конец этому безумию.

– Присядь, папа, – сказала я. – Думаю, нам нужно поговорить.

Он сел рядом и посмотрел на меня с тем же терпением, с каким учил завязывать шнурки. Я отвела взгляд. Фу, это было еще более неловко, чем прием у гинеколога. Сосредоточься, Челси!

– Я знаю, что ты уже несколько лет живешь один, – прокашлялась я, – и полагаю, у тебя были некоторые неудовлетворенные потребности.