Кант

Философия Христиана Вольфа, тусклая и неинтересная, какой она стала сейчас для всех, кроме признанных адептов истории философии, находилась тогда в зените своей славы. Он с необходимым академическим декорумом руководил либеральной мыслью того времени, облекал мысли Лейбница в термины, привычные для наследственных хранителей философских школ, и привлекал молодежь Германии в Галле и Марбург, чтобы учиться мудрости. Среди учеников Вольфа был Шульц: ходили слухи, что великий человек сказал: «Если кто и понял меня, так это Шульц в Кенигсберге».

Когда Шульц на тридцать девятом году жизни стал пастором церкви в Кенигсберге, он выступил в двойном качестве – евангелиста и философского реформатора, сочетая логическую и научную подготовку ученика Вольфа с рвением и пылом религиозного апостола. Как в церкви, так и в городе, в школе и университете он был активен и влиятелен Благодаря его усилиям Кенигсберг между 1730 и 1740 годами в значительной степени перешел под знамена пиетистской церкви, а коллегия Фридерицианум процветала под его патронажем. Старый король благосклонно относился к нему и его делу. Королевский указ от 1736 года, специально освобождающий кенигсбергских студентов от правила, по которому каждый прусский студент-теолог должен был пройти два года обучения в Галле, показывает, насколько истинная религия считалась главенствующей на богословском факультете Альбертины.

Родители Канта были в числе слушателей религиозного служения Шульца.

Не только в материальных, но и в духовных делах он был их другом, а иногда любезно посылал бедному шорнику запас дров для зимнего костра. Шульц начал проявлять интерес к старшему мальчику. Иммануил был отдан на обучение в больничную школу в своем квартале города. Примерно в восемь с половиной лет, в Михаэле 1732 года, он был записан в Коллегиум Фридерицианум, где оставался до Михаэля 1740 года, когда уехал в университет. О тех восьми годах школьной жизни мало что известно Дисциплина в школе поддерживалась строго, – более строго, чем это нравилось некоторым мальчикам. Один из них, товарищ Канта по тем временам, знаменитый впоследствии филолог Давид Рюнкен, долгое время спустя писал ему, чтобы напомнить о том времени, которое они провели тридцать лет назад под суровыми, но спасительными ограничениями своих пуританских хозяев. Кант, похоже, работал хорошо, но не в направлении философии.