Непотопляемая Грета Джеймс

Когда они встретились второй раз, у них с Люком все было уже гораздо серьезнее, и она привезла его домой в Колумбус на Четвертое июля. И целых два дня он все делал правильно: собирал с ее племянницами конфеты во время городского парада, помогал маме украшать капкейки американскими флажками (добавив для разнообразия один австралийский), подарил папе бутылку его любимого виски. Он даже расспрашивал Конрада о его работе по продаже рекламы в телефонном справочнике, не намекая на то, что такая работа больше не востребована.

В последнее утро Грета обнаружила его во внутреннем дворике, где он пытался починить сломанный мангал. Она смотрела на Люка, склонившегося над ним, словно над звуковым пультом в студии – он корректировал ее песни до тех пор, пока они не начинали почти что совпадать с тем, что звучало у нее в голове, – и удивлялась, что нечто столь обыденное может быть и столь привлекательным.

Но потом, когда они ждали самолет, чтобы улететь в Нью-Йорк, он обнял ее за плечи.

– Не могу дождаться, когда наконец окажусь дома, – сказал он, она пробормотала что-то в знак согласия, и он со вздохом откинул голову назад: – Если бы я жил так, то застрелился бы.

Именно эта мысль посещала Грету каждый раз, когда она возвращалась домой. Именно эта мысль заставляла ее по вечерам браться за гитару в промерзшем гараже, когда она была моложе, и побудила уехать учиться в колледже в Западной Калифорнии в двух тысячах миль от дома, а потом катапультироваться на противоположном побережье океана.

Вот что управляло ею все эти годы – страх закостенеть, остановиться, быть заурядной. Именно это помогало ей идти вперед, невзирая на стену, которая выросла между ней и ее папой, кирпичами в которой становился каждый шаг в ее нетипичной жизни, каждое ее решение, уводящее все дальше от Огайо, от работы с девяти до пяти, и ипотеки, и белого забора, от жизни, которую ведет ее брат и которую ведет подавляющее большинство: поначалу стабильная работа, затем вступление в брак, затем дети, – то есть от всего надежного и предсказуемого.

Но услышать такие слова от Люка – Люка, который пьет только из обычных банок и носит вязаную шапочку даже летом, который может зажечь сигарету на ветру и знает слова всех ее песен, – это было слишком.

– Не так уж это и плохо, – сказала она, глядя на появившийся в окне их самолет, медленно продвигающийся к похожему на аккордеон трапу.