Безумные каникулы Фредди

И должен признаться: после того как я несколько минут рыдал понастоящему, содрогаясь всем телом, мне стало немножко легче. А потом мне стало немножко жарко. Все-таки был июль, а я лежал под одеялом в толстом вязаном свитере.

Я отбросил одеяло и тут услышал стук папиных костылей по ковровому покрытию на лестнице. Он ни разу еще не поднимался на второй этаж после «незадачи».

Дверь открылась, и его голова просунулась в комнату.

– Ты в порядке, сын? – Он показал на меня костылем. – Это что, Бабс вязала?

– Угу.

– Это хорошо. Так ты чувствуешь себя ближе к ней, да?

– Вроде того. Я еще взял ее платок. – Я показал платок папе. – Пахнет лавандой.

Папа улыбнулся – улыбка вышла кривовата – и взял у меня платок. И в тот момент, когда он поднял его повыше, мы оба обнаружили мою грандиозную ошибку.

– Ох, Фредди, какой же ты балбес! – Папа фыркнул. – Ты нюхал ее трусы!

* * *

Не знаю, что еще об этом сказать. Что было, то было, и теперь это принадлежит прошлому. Отсмеявшись, папа вспомнил, зачем поднялся ко мне, и лицо его стало серьезным.

– Фред, у меня для тебя кое-что от адвокатов. – Он достал из заднего кармана конверт.

– Что это?

Глаза его опять увлажнились, и я поспешил сказать:

– Ты знал, что китайцы изобрели бумажные конверты во втором веке до нашей эры?

– Это прекрасно, Фред, – ответил он.

Что довольно странно, потому что этот факт ничуть не прекраснее всех прочих, которые я сообщал ему раньше.

Папа вручил мне конверт, и я увидел на нем свое имя – с завитушками, как пишут старушки.

– Это от Бабс.

– Но она умерла.

– Она написала письмо, когда была жива, чтобы ты прочел после ее смерти.

Это тоже было странно – ведь если она знала, что собирается умирать, то должна была бы кому-нибудь сказать об этом. Я просунул пальцы под клапан и вскрыл конверт.

Дорогой Фред,

мой храбрый солдатик!

Дальше этих слов я не продвинулся, потому что внезапно опять подступили слезы. Я сглотнул их и сделал медленный выдох.

Папа положил мне руку на плечо:

– Не обязательно читать прямо сейчас.

Я помог ему спуститься и устроиться на диване.

– У твоей Бабс не было ничего важнее тебя. – Голос у папы вдруг сделался тоненький, даже писклявый. – И у меня тоже нет ничего важнее.

В груди у меня как будто раздулся громадный пузырь из грусти, и я подумал, что лучше побыть одному.